Кто бы мне поверил, если бы я был прав?
Персональность деревьев враждебно заслонила собою каменные столпотворения. Бумажные столповторцы — инстинктивный закат. Гневная память. Полная чаша. И против Дома — нет приёма. Я перепутал имена. Жёлтая гусеница на ветке дерзко потянулась к синеве. Умерла, треснула, разорвалась. Я вернулся...
Витрины вод сбрасывают грубость, а холод их волн уносится на юг... Серо пищат продолговатые тропы. Какое небо... Какой грохот... Струятся колоски. Запах гнилых яблок заигрывает с ручьями... Больше не болит голова. Я одиноко прихожу. Мой дом беден, память зла... И только бедные и одинокие умеют помнить.
Будет дождь. Бесконечная дорога в поле поселит в сердце радугу... Степи золотой пшеницы уснут рядом. Тихо дремлют рои и мертвеют валуны. Задремавший я, задремавшее всё... В уши врезается голос приближения синего дождя. Несколько минут... А ещё у него один глаз косит и мне смешно. Заплачут котики на иве. Зажгутся светлячки у камней. Убегут солнечные кролики...
Верха деревьев ничего не ловят. Весенне-осенний закат не обретает серого привкуса. И не поют тише сверчки...
Годы отдаляются и время растворяет меня. Годы высказываются благовестной зеленью и время пережевывает меня. Я отчаянно плюю это слово со рта. Потерял себя на обочине...
Из моего окна виднеется Полярная звезда, что неподвижно висит в небе всю ночь, зловеще мерцая. Я часами вглядываюсь в темно-синюю даль и всевидящее око звезды. Там неведомый безумец, что пытается, силится донести до людей некое диковинное послание, но не может вспомнить ничего... Кроме того, что эти слова ещё мгновение назад обременяли его ум. И я — дурак бессловесный...
Мир неприлично сузился — до пословицы, поговорки. Беззвучные времена. Остроумные рассветы, гротескные облака. Дремлют подо льдом моря. Километры равнин и рек... А я среди иных светил. В моей голове тихонько звенят колокольчики. С ласковым звоном катаются внутри меня плоды. Мои ладони щекочет трава, у моих ног пробегают мыши. А глаза — уставились все так же на Полярную звезду. Как-то раз уставились. Однажды с ней сошлись...
Я однажды спустился в подвал свой забытый — и услышал откуда-то отовсюду оглушающий гул, что в затылке похолодело, кровью налилось. И я со страхом поднимаюсь... И увидел: это яблоню кто-то трусит. Это всего лишь яблоки с дерева падают... А я — дурак бессловесный... Для меня больше нет великой тайны поисков вдохновения. Мой желудок полон.
Сверкают лысины рабочих, суетятся, сердятся, что, мол, мысли не о том. Да только и в их глазах угадывается светлая надежда на бумажное, сытое будущее. А после — как примутся рыться упругими шпагами в моих цветастых кишках, да доставать пресловутую личность, забавное эго и всякий прочий кал из моего отдельного меня. И так одиноко, что даже умереть не к кому... По ночам делюсь всем этим с Полярной звездой в моем узком окне. Ночи проносятся мимо меня... Звёздное небо игнорируемо нами. Звёздное небо не озабочено мной.
Я люблю дождь осенний, я люблю глубокий сон средь листвы, где-то в глубине старинных лесов. Мне нравится весна и майские ручейки. Я лелею мертвенный холод зимы. Извечно спящий в лесном тумане... Мои брови давно не опускаются. Власы мои и подавно заострились. Гляжу со скал на серо-зеленые моря сосен, на следы грозы и величавые валуны... На что я молюсь?.. На златые облака, на песчаные реки... Сижу на лунных берегах, у вечных, солнечных морей. Моя память сбежала от меня по лесам. За перевалы и горные хребты... Туда, где розовые облака собираются воедино. Хотя я давно не различаю цвет... Чувствую: вот-вот — рванусь из тщедушного тела...
Вчера
Увижу дыру в крыше дома
И ныне
Попрощавшись с собою
Виноват перед ними...
Я не знаю, средь каких лесов осенних нахожусь. Мне не ведомо бездумье лета. А весна пахнет бензином. В дождях ранних тону и мой желудок забит до отказа снежками. Я познаю глубину, преклоняясь Полярной звезде из моего воображаемого окна. Всё, что я написал, это всё это я наврал, наврал... Тени деревьев тянутся за мной. А в голове лишь непонятный голос: «Помнишь, как дождиком нас тогда промочило?» И я оборачиваюсь, сажусь, встаю, верчусь, пытаюсь вспомнить... силюсь понять. Ищу, брожу, кто избавит меня. Вдруг споткнулся, упал... Всё затихло. Сверчок соскочил с моего затылка.
А я дурак бессловесный...
Преображенный... Кого я не научу летать — того научу быстрее падать. В бессонные серые дни, когда свет уходит, шепот проникает в моё окно. Темные воды зовут смотреть, как сталкиваются звезды. И медленно падает пепел, пока мы рассказываем истории...
Мне бы хоть ненадолго забыть о начале этого предложения. Мне бы хоть на немного глас ваш не слышать. О, потревожьте меня в начале декабря... Обнял бы горы, обнял бы реки... Рыбу в болотной слякоти. Мне бы всего лишь быть чуть-чуть конкретней. Только вы все равно не поверите. Только вы все равно прикарманите. Ничего-то от вас симпатичного ждать не приходится. Я поэтому служу январю, лучше лягу посплю. И увижу во сне — дождик идёт.
А пока, как зверь пьяный таращу нервно-серьезные лица, хоть и давно забыл, для кого это было предназначено. Кромешное солнышко.
И так однажды, сидя на сером берегу реки, зловоние напомнило мне, что воспоминания смертны. Ведаю. Вздрагиваешь — трава зелёного цвета.
Я постепенно погружаюсь в темноту, цепляясь за остатки изречений... Но приветствуют меня лишь синонимы медлительности и спокойного мрака. Это лишь для вас я простудился и умер. А я смотрю за озёрами, наблюдаю как появляются следы на почве... Стёсываю камни в песок. В траве колосистой вовек запропал...
Просочилась ночью водичка. Стены на утро ударил мороз. Придется болеть... И послушать дождик, выйдя после тяжёлой и долгой болезни... Когда-то мы могли смотреть на цветение дикой сливы и поистине, я до сих пор служу этой благородной цели. Простите, а где у вас здесь дверь?
И почему же с тех пор, как меня нет, гнилые сливы моих слёз по прыщавым щекам не уносят бутылочную память из меня? И сухие листья не падают. Счастье мое заоконное... Подуй на них шумящими ветрами... Почему даже в корке хлеба на столе я вижу себя? Я видел недавно — в поле ворон белеет. Это все, что удалось... в этой жизни, не взятой взаймы. Так мне и надо. Ведь все, что мне надо — навстречу само так и прёт. Потому и лежу в полях, глубинах леса. Могучий, стеклянный взгляд — с обрывов гляжу, как рушатся города. А сквозь мою кожу тихонько прорастает серебристая рожь...
Судьба находиться меж двух миров...
Иногда бывает — вспыхну в сердцах листом на землю. А порою — птичкой весело порхаю в розоватых небесах... Свечу звёздами, блещу золотом... да огнями Святого Эльма. И в своей воображаемой хатке, отрываясь от Полярной звёзды в окне, я прислушиваюсь к оставленным когда-то словам, что теперь тихонько шелестят, вечером опускаясь на теплую землю. Там же признавался и я не так давно. Упал. И вот, весь поломанный, валяюсь в травке. Смеюсь.
И все равно судьба — оскорблять землю. Открутить человечность душою из тела. Но кажется мне, уже можно руками... Последнее, что помню из жизни, что оказалась воронкой: на цыпочках подкрался к своей двери. Позвонил и убежал. Осталась лишь неумолимо-бодрая память...
Я стану королём лесных чертогов. И тогда я, срываясь, залезу на стол. Буду грозно и громко стучать сапогами... Станет крик. Станет гром. Буду пьян, буду слеп... Буду петь, громыхать, поздравлять каждый день с днём рождения себя... Яко благ и человеколюбец.
Позвонил осень. Пережил зиму со снегирями. Снова густая весна. Немного вспоминаю, что в это время должно быть весело... И я в хатке своей весь торжественный, готовлюсь к собранью с Полярной звездой. Вдруг вижу — она не на своем месте. И я впервые осмелился впритык к окошку, к звезде в новом положении. Глядь — а это клоп от спячки очнулся... На меня переполз.
Неужели ты?..
Выходит, это неведомый безумец со всевидящим оком, что силится донести диковинное послание, но растерянно стоит и не может вспомнить ничего, кроме того, что эти слова ещё мгновение назад обременяли его ум. А во мне... не иначе как снова...«Помнишь, как дождиком нас тогда намочило?.. Помнишь, как дождичком нас тогда да промочило?» И сделалось так больно...
От того, что я не помню.
Я — дурак бессловесный.
