Мастурбаунти

Стылый пейзаж вокруг. Стылый стиль, в меру претенциозность и пафос, с толикой изысканного вкуса. В дыму осенних жертвенных чаш чего только нет — сгоревшие листья, пачули, сандал, бергамот, золото, ладан и смирна — привкус печали, прощальное. Горечь сладкого греха, разбавленная монотонной вонью с гримпенских трясин, что справа. Мы на берегу реки, в гостях у ночи. Морда «точилы» упёрлась в камыш. Камыш шумел. В сыром ночном воздухе впору разгореться застарелым ранам, шрамам, изъянам. Ан нет, если бы только они были, изъяны. Их нет. Безупречность + молодость = идеальная формула. Молодость окупает сытую старость, старую сытость, бредовую сивость кобыл. Молодость окупит даже возможно надвигающийся триппер и всё пространство вариантов, связанное с планетой Венера. Молодость нежна, как эта ночь, — а мне за неё, возможно, еще предстоит отлистать кэшем. Молодость готова отдать полцарства прямо сейчас за всего одну палку чая, брошенную в вяловатый костёр. Язык, в погоне за тупостью мысли, тужится выкаблучивать олбанизмы и умности, но абсент и эрекция сводят на нет все потуги казаться лучше, чем те, другие. Ты просто один из тысяч унылых ебланов с набрякшим копьём наперевес в очереди за куском жалюгидного вайба.

У неё неприступное и надменное лицо, как у эталонной принцессы на передержке. Она не такая. Она ждёт лучшего предложения. Мой интерес антрополога прячется в кустистых бровях вместе с искрами озорства. Её босая нога торчит из открытого окна машины. Нога неплоха, и оголена чуть более чем, как и другая. Другая упёрлась в торпеду. Всё канонично, будто по-писанному, всё когда-то уже было, не раз, и всё будет ещё не раз с другими. Дежавю. Она на чиле, в позе ложно растопыренного лотоса, и всёго-то понтов ради одного — скрыть тугую пружину внутри. Ещё не выброшен белый флаг капитуляции, не сказано немое «да» между строк, но под окном на еще не остывшем после жаркого лета, асфальте, гора окурков. Нет инстаграма, нет сетей, кроме той, которую плету я. Ни вайбов, ни рилсов, ни сторис, ни тик-токов. Она выпускает в ночь дым, и свои «утиные истории», одну за одной. Курит одну за одной. Я отчётливо слышу, как колотится её сердце в грудной клетке, будто пойманная птица. Я отчетливо вижу шебуршение тараканов в её голове. По цвету как и мои, точь-в-точь. Рот не закрывается ни на секунду, прикуривает сигарету от сигареты, швыряет «бычки» в окно и продолжает говорить. Это всё очень интересно. Я весь внимание. Я весь, шорт побери, взмок от внимания. Она боится замолчать, ибо в безмолвную пропасть тут же рухнем мы оба. Чтобы заполнить невесомость пустоты, в ход пойдёт тяжёлая артиллерия моих рук и первый же поцелуй выбьет табуретку у неё из-под ног. Она уже течёт, знаю. Мы оба это знаем, но только один из нас «за», а другая тоже «за» всеми двумя руками, но тупая бабская шиза и упрямство не дает ей получить алкаемую джягу-джягу. Ну что тебе ещё, оглянись — мы одни. Ночь — выколи глаз. Луна? Луна далеко, она никому ни слова, клянусь. Луна за нас. Она мягко осветит и освятит мне путь, когда я буду входить в тебя. Эй, Сезам! Открой же, на конец. Ты только прислушайся, как поют лягушки, это же чудо. Откуда, чёрт возьми, они знают Вивальди? Ну, давай уже. Я слушаю её торопливый вздор, любуюсь лунной тропой на воде, и думаю, что смог бы уйти по ней.

Если бы не Земля.

Если бы не банальное притяжение.

Если бы не гири, вериги страстей.

Детство, отрочество. Юность. Переживания, подруги, предательство, дневники, двойки, ухажеры, мальчики, девочки, конфетки, бантики, кошечки, сигаретки, бокальчики — что там ещё? Булимия. Анорексия. Голодные обмороки. Секретики. В ускоренной перемотке слушаю минисантабарбару и в какой-то момент ставлю ее на паузу:

— Слушай... Скоро рассвет. Мы брели очень долго на этот материк. Мы вместе пережили многое, добились многого, позади завоёванные и сожжённые города и деревни, мосты. Смотри, это я, Колумб, бухнулся коленями в песок на берегу твоего Индийского океана. Скулы мои свело от сушняка и похоти. Полки моих не рождённых детей устали бряцать доспехами, им нужен Форт-Нокс, твой чёртов замаскированный командный пункт, называй как хочешь. Мы здесь, на обетованном берегу. И что, ты даже не дашь мне помочить ног?

— Ого, какая прыть. Ты танкист? По глазам вижу, что танкист. Мы знакомы-то всего несколько часов, ты чоу. И если бы не этот бокал абсента... как знать, слушали бы мы сейчас этих жаб.

— Почему танкист? Впрочем так, слегка. Только учусь. В одном элитном альтернативном издательстве мой старый креатив «На внутреннем танке» обещали одарить сезонкой и включить в альманах. Так почему?

— Ты давишь. Моё опухшее от любви сердечко, ты давишь из него морс своими траками. Сдай чуть назад, танкист.

— О, сколько поэзии всего в двух словах. А я думаю, откуда привкус давленных вишен во рту. Знаешь, не швыряй с такой силой окурки, ты можешь сбить дрон.

— Что такое дрон?

— Что? А-а... Блин... У меня же руль. Совсем забыл... ты ведь меня видишь. Плоть от плоти...

Я перемахнул несколько страниц бытия вперёд... впопыхах... Не спеши, девочка, не спеши взрослеть, поживи, не смотри туда, побудь пока здесь. Ты и понятия не имеешь, насколько счастлива. Не смотри туда. Да, пока всё еще далеко, но не смотри, там всё затянуто дымом. Там гарь. Там полный пиздец, девочка.

— Ты такой странный... Откуда ты? Чёртов абсент.

— Не поверишь. Просто не поверишь, лучше послушай, я ведь пришел рассказать про своего друга.

— Про август?

— Ну-ка... А ну, глянь мне в глаза. Мда... наши тараканы понимают друг друга быстрее нас. Да, это мой кент. Он снова ушёл пару дней назад, чтобы вернуться через год. Не знаю, поймёшь ли, но последние годы, о которых я тебе ничего не скажу, он перестал улыбаться. Он смотрит на меня с печалью. Мы больше молчим, хотя раньше трещали без умолку. Я вырос и постарел, а он всё тот же, понимаешь. В этот раз, уходя, он просто пожал мне руку, а я не смог промолчать, не смог не спросить:

— Скажи, когда ты вернёшься, война ещё будет? И будет ли вообще, куда вернуться тебе?

Он не сказал. Ушёл молча. Поэтому, о будущем ни слова. Твой горизонт событий будет с тобой. Мой — со мной.

Единственно, предреку, что будет в ближайший час. Мы выбросим глупую дурь из головы, допьём бутылку, сядем в машину и двинем по встречке к тебе на раён. На Мотеле, на кольце нас остановят гаишники. Я выйду к ним с нимбом над головой, голый до пояса, ибо ты прямо сейчас плеснёшь мне на футболку абсент. Я буду улыбаться гайцам как приятелям, скажу, что ты спишь в машине на заднем сиденье, усталая от любви, и мы едем домой. Молодой гаишник понимающе кивнёт и вернём мне права, едва удержавшись, чтобы не щёлкнуть каблуками. Мы поедем, мы помчимся, я провожу тебя до подъезда и, может быть, поцелую напоследок. А может и нет. Мы ещё встретимся раз или два, равнодушно соприкоснёмся взглядами и навсегда растаем каждый в своём.

А потом, лет через двадцать, тридцать, может быть, сто, когда снова придёт Август, — я сяду за комп и напишу этот рассказ.

— Ладно, окей. Я всё равно ни черта не поняла. Для глюка ты слишком сентиментален, и слишком плотный на ощупь. Скажи, Колумб...

Ты всё ещё хочешь помочить ноги? Напоследок.