Бардо процесса умирания

Я иду под тихим кустом летними днями, ибо я сам — изготовлен в кустарных условиях. Мои прекурсоры запретили, меня переломали под наркозом. Я до сих пор отдаю все побочные силы, что имею, для скорейшего пробуждения. Мир представляется мне таким настоящим, что лучше и стать не может — Мир не стал, он всегда был первичным осадком того Вселенского потока, что разлился в вакууме тысячами меня и неменя. Эта флуктуация заранее несла в себе пыльную дорогу в поле, по которой я хаживаю, чёрные воды озёр, в которых я плаваю и «ты помнишь день?». Пока моя лучезарность гуляет летним пространством пустынным, без улиц, я нахожусь рядом и припоминаю. Апрельские времена были в моей жизни, майское безвременье. Я был сферой, яйцеклеткой, что появилась на свет, так и не приняв человеческий облик. Потом, я помню, начал обрастать людьми. Сегодняшнее время ясное и прозрачное, чтобы я мог разглядеть своё прошлое сквозь нити пространства. Будучи ещё сферической формы, я жадно притягивал всякого, кем не смог стать. Я питался их соком жизни, я получал от них крошечные знания, что, честно сказать, не шли вровень с моей Основой... Но быть представителем Вселенной на поприще жизни в виде этой пуанкаресской сферы не значит мочь жить. Мне нужны руки, ноги и голова, чтобы я мог не выдавать себя среди случайностей, обобщенно названных Жизнью. Я стал поглощать эти легкосжигаемые тела живых, с высокомерием осознавая вздор, из которого они состоят. Это болезненное памятование, но со временем я стал похож на остальных, посему жизнь во мне играет ныне всеми цветами впечатлений, обращаясь в картинки. Я помню. Целый день они падают с неба, эти маленькие шпалы воспоминаний. Падают и падают...

Что ж, посейчас я уверен, если мой взор не окутывает очередная магия, что пробуждение, как они называют этот переход, есть путь истинный. Хотя ещё до недавнего времени это было лишь моим бардо. Теперь жизнь существует во мне и бурлит вокруг меня, змеясь и вытягиваясь в подзорные трубочки из пальцев живых за моей спиной. Как я очарован... Моя сфера взрослеет и принимает живую ипостась взрослого, уверенного, головастого, рукастого, ногастого и я люблю это внутреннее колдовство во мне. О как же я каждый раз, сломя голову, бегу к холмам, чтоб успеть застать золотой час Заката, скво, как я думаю, зь жизнь. Мне можно всё больше и больше... Пускай я до конца не разобрался даже с такой простой для меня штуковиной как жизнь, я усердно живу. Не всякое знание, полученное мной, приживается — общаясь с ними, я могу испытать неправильную эмоцию или испытать её невовремя, повеситься на одной манере общения и волочиться за ней до самого конца диалога. А в тайне, передавая своё знание улыбкой, мысленно сверкая бровями, я говорю каждому: «неплохо тут у вас». До сих пор после каждого произнесенного для них слова я шепотом повторяю сказанное, чтобы убедиться. И кругом такие — умные, дураки, гении, мёртвые духом. Хоть бы не прорвалось... 

Теперь не я использую их для подтверждения себя, а они пропитывают меня. Я становлюсь их образом мышления, я поглощаюсь их способностью судить, теряя своё тождество сущности и существования. Пока я не знаю об этом и мне нравится уже ставшая естественной простота этого бытия, я — тело. Одарён их способностями, награждён именем. Отдельные из них особенно причиняют мне заботу. Спасибо, приблизившиеся витии, что нанесли мне способность лицезреть эти летние дни, эту раннюю весну, этот пар суеты... Где-то из глубины дня ко мне приходит знание о том, чем есть моя груда тел. Значит, я крупный, безусловно, я любитель посиять, я редко говорю и редко использую способность говорить в целом. Мне нравится немое сознавание мира вокруг, я охотник прощупать рамки дозволенного, я акробат. А день вокруг желто-зеленый... Небо тихое, не призывающее, за стенами дома мертвеет Наш Брат насекомый, я постепенно выхожу из туманов, эфир вокруг слегка гудит. Как сладко любится мне тебя, неусталое лето моё...

Каким же прекрасным я себя чувствую... Не могу судить, много ли мне дано времени на привыкание. Я пока могу петь, я могу с интересом постигать, бродить крестьянствовать по земле... Могу ещё выходить из ночи поздним утром и бежать к полям, влекомый памятным взглядом на них из окна. Мне удаётся тонуть и задыхаться. Я разорвал кольцо и резко обнаружил, что живу в последний раз. Ну что ж, ещё раз! Трава щекочет мои мягкие ноги — стелю себе новую постель. Опрокидывает солнце лучи там и там, ещё раз там и ко мне. О, это сенокосное время... Вот облака рассеивает ветер добрый, вот листья мельтешат и трутся обо всё вокруг, вот колоски, вот взгляд на далёкую позолоту полей, вот я, вот устье реки на горизонте, вот тоже я. 

Я начинаю спотыкаться об осенний туман. Полюбил я пару раз, пофилософствовал. Все вокруг называют меня думающим, а я подозреваю, что это понижение моего духа. Вскоре я и сам начну называть это ретроградным аспектом моего тела. Мою память о потоках галактик запирают на ключ. Я теперь во всём тихий, не только в теле, мир мой... Что есть ныне — тканевая пропасть, бумажная сытость, мутное будущее, искусственный свет? Мои нейроны движимы тем же электричеством, что и вокруг меня, о чьей порочности мне уже неведомо, но я яро осуждаю это. Я научен судить. Я любить научен. Осуждён и я сам был множество раз и любили во мне постоянно лишь эту сублимацию накопленных черт чужих тел, именуемую улыбкой. Как стыдно за неё мне каждый раз... Не так давно я утешался своей способностью быть походящим на них, а теперь забыл о ней, да ещё и вот-те — стыд. Они временами удивляются моему стылому безразличию и желанию, а когда привыкают — уже и не желают видеть меня на поприщах своих: я слишком стар для них и для самого себя. Я же ещё могу вас исправить в словах ваших, излюбленные покойники мои — я слишком жив. Иногда присаживаясь отдыхать, я всё громче выдыхаю, а волосы ощутимей закрывают глаза. И порой кажется, что собственная истинность приходит лишь в моменты засыпания или в последрёме. Я всё чаще обнаруживаю, что думаю о двух вещах одновременно. А сон реальности вокруг бьёт в медный таз. Теперь я точно знаю, что смертен, исход необратим и не поддается моему контролю. Моя сложная психология наслаждения и желания безнадежно переплетена с больным чувством самооценки. Экстаз для меня невозможен, если нервы мои не насыщаются одновременно его противоположностью. Я не могу без этой, как мне кажется, вселенской эйфории, как единственно действенного средства стирания своей личности и обслуживающего ее самоосуждения и одновременно не могу без боли и сложных ритуалов, которые выстраиваю для превращения ее в наслаждение.

Вот иду я дальше и тут обнаруживаю, что меня уже давно кто-то в спину гонит, толкает. А я всё иду, да ещё и как — с лопатою в руках. А он и оглоблей меня и кнутом сечёт — да по глазам, по глазам... Приходится не выдержать и упасть, сесть. Он отвернулся от меня, посмотрев вправо, в чащу леса, и засмеялся, как будто только что прочел на листьях некую инструкцию. Съежившись, как младенец, я протянул ему руку — корчащуюся брошенную диковину, которую он должен был подобрать и обогреть. Иду ползком, уже не понимая — день ли глубокий вокруг или ночь ясная. В глазах мутится, ребят... Когтистые ветви впиваются в мое лицо и волосы, грязь чавкает под ногами, я скорее падаю, чем иду, пока он ведет меня через лес. Деревья истекают смолами, нависая, как поросшие изумрудной шерстью мамонты, согбенные под собственной тяжестью. Я пью чужой воздух, насыщенный горькой росой и газом. Мое тело истекает одеждой, пропитанной липким потом. Мою обувь засасывает и поглощает слякоть. Стекает рубашка по спине, распадаясь. Мои стопы ободраны острыми костями ветвей. Мои ноздри и рот набивают тучи комаров и мошек. Мы приходим к балке — в изгибах её медленно и правильно плывёт мелкая речка. Берега её широки и отлоги. Свет здешний сочится сквозь потолок листвы, как свет мой...

От реки вздымаются испарения. Он протащил меня сквозь последнюю стену колючих шипов и бурьяна и поставил на колени перед камнем, раздеваясь. Бриз ферментов.

Весь путь наш — моё упадничество, моё ретроградное развитие. Я с каждым шагом чувствовал всё меньше. И если я на, приблизительно, половине пути чувствовал скорбь и тоску, то здесь, перед камнем, я остановил всякий процесс выброса эмоций из себя. Мои ростки съежились и были побиты морозом. Я съел их, уничтожил, чтобы защитить от худшей Жизни. Я весь истекаю жиром. Я уставший. Съедобные вещи вокруг нас бездумно, неблагодарно парят в эфире. Он, спутник мой, толкает меня в спину ладонью и я ложусь грудью на камень. Чувствую, что что-то мне не только в грудь, но и в спину утыкается. Я протыкаюсь. Будто воздушный шар от ветра, вздрагиваю, пружиню и застываю. А он — да вот же, убивает меня. И гасит мой свет, гасит, гасит его... Я слишком трезв для расставания с жизнью. Я слишком пьян для полноценного прощания с ней. Если бы я знал, что ещё так недолго осталось — закончил ещё бы тогда, да попрощавшись. А это долгий процесс. Я не его жертва, я — его очередь. Долго слишком... Он что-то бормочет себе под лоб и опускаются лица мои. 

Я торопливый мышонок. Я хитрейший лис. Я осенний кот. Я бродячий зной. Один на белом свете. И пока я умирался, мне пригрезились аккуратные сады и то, как я говорю со своей любовью в реальности. Она вопрошает что-то вроде: «как ты поможешь мне?» или нечто похожее на «как ты избавишь меня от этого?». А я, отвечая, начинаю действовать. Я сжигал её, понимая, что за этим должен следовать я, но я не смог — не удалось. Хотя как же я пробовал... Я босыми ногами становился в кучу пепла, я поднимал обугленный шмат её ноги и прислонял к себе, я обжигался, но не смог... Навстречу мне по улице идут гиганты, звучит всепокоряющая музыка, а я мыслю в сердце своём: «надо же... их до сих пор выпускают». Грязь отлетает от земли под их наступью. За одними воротами стоит мой друг, чьего имени я не помню. Он смотрит в меня до боли пустыми глазами и силится, но страшится выйти наружу — всё в грязи. Бездомно ему, одиноко за этой чёрной брамой. Я бреду дальше, мысленно сверкая глазами — они сообщают центрам моего сознания об увиденном, и вдруг, живая, снова появляется моя любовь, поддерживая тему, заданную глазами. Вся грязь размерзлась, и высохла, день стал днистее, а мои грубые, шершавые клетки тела смягчились и смазались. Как и здесь, проснувшись под облаками — иду. Я не вижу никого, но по памяти прихожу домой и, по-моему, встречаю этих давно ушедших — вот мои праматерь с праотцом, вот те, о ком я и не подозревал. Я обнаруживаю в себе способность садиться и идти ещё тише, чем до сейчас, не приходится больше мне шикать самому себе. Вот звери посвечивающиеся, вот люди просвечивающиеся. Меня рады видеть и рады оказать милость. Дедушка снял пальто и завонял почетом. Бабушка рассказывает, осыпая всё мелким кудахканьем, о суровых зимах и октябре. По стенам, кажись, гусеницы ползают, пауки в углах — и никто не прогонит. «Что ж будет-то теперь?» — полушепотом говорю я им. А они лишь улыбаться немо продолжают да глядеть. Они лишь есть. И надо мной лишь стылое звёздное небо. Лишь моя печёночная сажа. И чьи-то настороженные, внимательные лица. Не помню я уже совсем ни черта. Который день брожу по околице, в пьяном бреду, алкогольном бесстыдстве... Я мешаю всем, по незнанию, делать работу свою. Я хочу есть. Мне и небо теперь не указывает, мне и Господь руки не пожмёт — да что же это? Слышу гром... Опять дома забрасывают, сараи валятся, умирают всякие бабушки, дедушки, а я теперь держусь за каждый момент живой. Я лелею единственность тех моментов, что показывают мне жизнь, что дают чувствовать, цепляюсь и ногами за состояния, что чуть дальше от небытия, как юноша держит удочку, чтобы её не утащил большой карп в воде под сухожильным небом. Я сжимаю счастье-карпа, словно из ревности хочу задушить его — я хорошо знаю, что оно может убежать. Совсем скоро я забуду и это знакомое ощущение. У меня нет друзей — лишь младшие братья. Каждая моя любовь — осенняя.

Те вещи, что всегда вкручивали меня в жизнь, продолжат вызывать смех и слёзы, но я уже не буду понимать от чего, по инерции, по накатанной. Мир стал культёй...

«Такие уж времена» — скажите мне, старшие. Как реален я — кровь моя, волоса... А всю метафизику мне отбросить бы, отвлеченную демагогию Бога эту... Так почему же я до сих пор что кровь, что Бога, вижу лишь в моменты боли?.. Уже завтра я не первый месяц буду здесь. И до сих пор ясность не обрели для меня ни слова, ни мир, ни сам я. Он, вроде как, должен быть черным — а есть коричнево-серым. Я, вроде как, должен быть белёсым — а есть... Нет меня. Когда-то были детоокие грехотворцы там. Апрельские времена там были и майское безвременье... Я был покинут, я был неопознан, я не помню, чтобы я обрастал людьми. Устал, устал я. Мне теперь остаётся швирнуться в ослабшую память и насиловать её до скончания дней. Я поэтому в глубине трав... Мне больше не хочется быть выше них. Я потерял любовь к охоте. Во мне больше нет стремления рождаться из божественной сути музыки. Воняет мир сей. Может, цветение я увижу к февралю, но осталось недолго — это по моим глазам видно. Да не состояние это. Родился.

И, скользя по просёлочным дорогам, вырастая в весенне-пепельном небе, мимо всех слав и гонений, ко мне разрастается единственный желанный образ. Сом, запутавшийся в травах на мелководье. Изловчившись, нетяжело поймать его и руками. Скользкий, покрытый слизью, он бьётся в моих ладонях, обжигая предплечья, всем своим телом являя негодование. В один момент он выскальзывает, и я снова шарю руками, ворошась в водных травах, пока не ухватываю его прямо под жабры. У него тяжесть семилетнего ребёнка. Удары его хвоста не болезненны, но ощутимы. Вот я поймал его и прижимаю к своей груди, слышу удары холодного рыбьего сердца. Рыба то расширяет, то сжимает жабры, её рот раскрывается, принимая форму буквы «О», о которой нам, по правде говоря, мало что известно. Тщетны трепыхания. Сом не умирает, но засыпает. Страх, которым пронизано его тело, сделает волокна его тканей чуть более жёсткими, печень его расширится и сделается более приятной на вкус. В какой-то момент, быть может, в тот самый, когда закатятся глаза сома, я чётко различаю в своём сознании его имя. Кажется, оно совпадает с моим собственным. Я не думаю больше об этом, иначе у меня отвалится голова. Я беру сома и несу его в дом. Там моя мать как следует его зажарит.