Нож и ветер 2
— Вот тут глянь — видишь, кровь. Тёмные такие пятна. Видать, подранили кого-то из них. Важного. Был бы сабельник обычный — бросили, да камнями закидали. А тут — нет, ход сбавили. Сотник, может, ихний.
— Да кто поранил его? — удивился Андрос. — Тут вроде не было стычек...
— Надо помороковать... Может, внутри себя схлестнулись... Но нам то на руку. Кровь остыла совсем немного, мыслю, к утру догоним их. Главно дело — не калгатиться, спокойно глянуть. Если много их слишком — весточку понесём куренному, пусть в штаб доложат. Но мнится — их человек тридцать, не больше.
— Тридцать??? — выпучил глаза Андрос.
— В темноте строй не соберёшь, — туманно сказал Тимофей и потрогал вытоптанную землю. Холодило уже, надо поспешать. Раз помощь от врага пришла — надо брать, не кобениться.
Близость противника придавала сил, ходкости. Можно было и побежать, да запиливаться перед боем нельзя, надо остывшим в сечу заходить. В чудеса Тимофей не верил, а вот в стечение разных людских троп — вполне. Обойти бы по дуге, да выйти перед отрядом, в залог сесть... Да только дорога здесь прямая, как стрела кочевника — не окрутить, не срезать.
— Станция скоро, — себе под нос сказал Тимофей. — Надо бы подготовиться...
Пластун остановился, критически осмотрел Андроса.
— Если начнётся кровь — тихо сиди. Я осторожно буду заходить, в темноте резать. Надо хотя бы половину погубить, пока шум поднимется. Ты, само главное, в дерезу всякую не лезь — найти место повыше да поплоще — и там схоронись. Ну, чё журной такой? Будет и твоё время ножом помахать. Мёртвым уж не сильно-то помахаешь...
Пахло гарью. И порохом. Видно, на станции был разъезд какой, смогли задержать. Это добре... хотя для кого как...
Теперь он услышал. Громыхнуло, потом ещё дважды. Если малый — летучий разъезд, то считай — все живые. А вот если большой...
Тимофей пытался вспомнить устройство Конурской станции. Чуть дальше от неё — курень Конурский, а сама станция — домушко неказистый, там стойла справа и вглубь будто, поилка наперёд дома... Если оборону держат внутри, то станцию только подпалить можно...
Теперь слышались и крики, будто сшибка какая шла. Надо бы успеть...
Но торжествующие гортанные вопли его остановили. Выстрелов больше не было. Полегли братья...
Теперь главное — понять, будут ли рваться вперёд, до города. Если встанут, раны начнут зализывать — то дело. Можно их прямо там положить...
Степь тут была с перепадами — то морщинки пригорков горбились, то холодом тянуло из распадков небольших. К станции дорога будто сбегала с горки, прямилась и ровнела. Земля была взрыхлена будто горстями — отряд бузуков шёл ходко, налетел в темени.
Обычная суета, что бывает после сшибки, слышалась в опустевшей ночи. Скрип деревянный — залазят, черти, и вылазят со станции безостановочно, скарб во двор в кучу скидывают. Фырканье лошадиное. Звон да стук.
— Вон там лягай, — скомандовал Тимофей. — И тихо, ни звука чтоб. Даже если резать заживо станут, они то дело любят. Как уйдут — иди дальше по дороге, к городу. Там примут.
— Я могу помочь, — опустил глаза Андрос на витую кожу пращи.
— Не — одного сковырнёшь — десяток набежит. Тут тихо надо, чтоб с краёв резать и до самого главаря. Тогда шанс есть. Лягай сказал.
Как вырезать целые станы, Лютый им показывал ещё на самый первый год — а потом только учил и учил — пока ты каждой косточкой не начинал чуять веточки хрусткие да сцепку на каждой земле — травяной, песочной, каменной. Ошибок не прощали, колотили люто. Но с каждым солнцеворотом тех ошибок было все мене и мене...
Хитрость невелика — надо сначала самое слабое место найти. Ленивый да жирный сторож, либо парубок необбитый какой — любая подсоба сгодится. Но тут ведь служивые в основном, да на ходу — сложновато...
Речи турецкой Тимофей не понимал, да оно и без надобности. Бузуки сгребли награбленное и ожесточённо тыкали в кучу руками и саблями — делёж вели. Их было и впрямь почти тридцать. Пластун насчитал двадцать два перед домом, да позадь станции ещё кто-то ругался да громыхал.
Один вдруг заорал истошно:
— Менин чапаул! — и взмахнул длинной, загнутой саблей. Остальные прянули в стороны. И в наступившей тишине послышался щелчок взводимого штуцера.
— Бу кадар етеш! — из-за станции вышел крепкий, жилистый, небольшого роста бузук. Одет он был как и прочие — в халат-размахай да широкие шаровары, смахивающие на юбку. А вот обувка у него была что надо, Тимофей приглянул — с низкой подошвой, на ремнях. Зачем такие коннику — Бог весть.
— Ганимети булун — во ёла чикин! — рявкнул он на своих подельников яростно. На обычного головореза он не был похож — спина прямая, походка ровная, не расхлябанная. Янычар разжалованный, скорее всего.
Остальные засуетились. Значит, тут не останется, рванут дальше.
Взять из награбленного было особо нечего. Кто-то вертел чернильницу, с сомнением примеривая вес на руку. Круглолицый, приземистый бузук яросто отдирал рукава с какой-то поношенной меховой телогреи. Стоял человечий, приглушённый гвалт.
Вот один пошёл к околице, держа в руках что-то длинное — кнут, скорее всего. Его нам и надо.
Нож вошёл мягко, бузук содрогнулся, как выуженная рыба, и начал оседать. Тимофей предусмотрительно зажал врагу рот, почувствовал, как сквозь пальцы потекла слюна вперемеж с кровью.
Тут темно, его нескоро хватятся. А теперь, как учили — пойдём на другую сторону.
Здесь было тихо. Кто-то, мыча что-то под нос, ссал на стену станции. Такие — самый хлеб. Тимофей аккуратно полоснул по горлу и навалился всем телом на падающего бузука. Чтоб воздуха не набрал.
Уже меньше. Теперь — отман.
Тимофей вернулся на место первого убийства, осмотрелся. Да, вот, что надо, пара камешков.
Звук плюхнувшегося в поилку камешка тут же привлёк внимание главаря. Он сощурился и будто выругался.
— Бурда бирин вар! Араен!
Теперь они пойдут вроссыпь. Высекать их по одному будет хлопотно. Но дело всё же привычное.
Бузуки привыкли воевать с коней. Налётом, наскоком. Да и честно — против армии им не тягаться. Они с мирными да с неготовыми хороши, а так...
Бузук в халате и пышными усами и в засаленной феске вдруг будто споткнулся, схватился за грудь — и рухнул наземь. Справа от него, высокий, с костистым лицом головорез скосился недоумевающе — и тут же будто врезался в столб, повалился назад.
Тьма и опыт помогали. Бузуки разошлись широким кругом, он тихо ползал между ними, иногда коротко перебегал. И резал, резал, резал. Горло. Живот. Печень. Сердце. Горло. Живот...
А потом он услышал крик Андроса. Мальчишка бежал к станции. Не таясь, что-то выкрикивая не по-русски.
А навстречу ему шёл человек в меховом жилете и тёплой шапке.
— Патерас! Отец! Отец! Я здесь! — кричал Андрос, размахивая руками.
Тимофей замер, не понимая, что происходит. Он встал, с тяжёлого клинка густо струилась вязкая кровь. Что-то щёлкнуло, дыхание перехватило. Будто сжалось что-то над животом до невозможности, не продышаться.
Пластун опустился на колено, тряхнул головой. Глупо, кровь течёт. Подранили на ровном месте.
Теперь главное — не остыть, не умереть. Перехватить вот так-то рану... Не, кровит дюже...
То ли ночь темнела, то ли застил кто-то свет. Мальчик и мужчина стояли над ним. Сзади маячил командир — разжалованный янычар. Довольно тёр подбородок.
— Мы знали, что за нами пойдёшь, — тихо говорил высокий, темноволосый мужик, придерживая за плечо Андроса. — В обозе, что вырезали, человек был. Нужный вам человек — а нам совсем ненужный. Бросили на него дезертиров, что прибились на марше. А сына на посмотр оставил.
Мы уговорились с ним, что как только что-то криво полезет — он замолчит и пойдёт следом за нашим отрядом. Думал — целый эскадрон идёт, а ты тут один... На мальца не серчай — он приказ выполнял. Но теперь уж что...
— Ты же... Христов...
— Ну... война нынче. Тут умнее надо быть, чтоб канаву не унавозить. Ты думаешь — всё на этом? Андрос, бросай!
Свистнул камень, янычар захрипел и повалился ничком.
— Пойдём к вашим, скажем, что насилу спаслись. Работать станем, будем во все глаза глядеть. И ждать, когда время приспеет. Попрощайся, Андрос.
Было холодно невмоготу. Мальчик смотрел, будто что-то решая для себя.
— Я... пойду, — тихо сказал он. — Ты же солдат, ты должен понять...
— Ты... это... не плачь... — чуть слышно сказал Тимофей. И свет начал угасать вовсе — будто яма обступила.
Было тихо и холодно. Ветер пробежал по нему, будто проверяя — жив ли? Вот... так... и никто не заплачет...