Нож и ветер 1

Огонь поднимался до самых небес. Он ревел и трещал, будто дикий зверь, что налетел на добычу и с удовольствием разгрызал её кости. Искрами, летящими в глухой холод ночи, гасли крики раненых и умирающих.

Тимофей залёг с подветренной стороны — больше по привычке, нежели по необходимости. Нападавших было немного — он насчитал восьмерых, плюс двое стрелков вон там, в небольшом овражке по правую руку от тракта. Не слишком опасные — резали долго, неумеючи. Одна девочка очень протяжно и истошно вопила. В какой-то миг в нём ворохнулось тяжёлое и злое желание — подползти да дорезать, но он лишь сильнее вжался в землю. Не любил он с молодости бабьих слёз и воплей. Может, потому и убёг из дому рано — слезами горю не поможешь.

А вот умножить его — легко.

Говорили налётчики быстро, отрывисто. Торопились. Ясно — отошли от основных сил, забав поискать. Такое бывает — не в то место да не в то время обоз заехал. Может — переселенцы, может — беженцы. Времена теперь смутные, размытые. Народ едет, смотрит на высокие горы и мечтает.

Но здесь не только красоты в избытке. Здесь и ножей множество. И ветра.

Тимофей по привычке дозора сжал рукоять своего трофейного кинжала. Местные называют его «кама». Хорошая вещь. И колоть, и рубить удобно. Немного тяжеловат, но за три года Тимофей попривык, освоился. И лучше друга у него теперь не было.

У места стычки он оказался случайно. Шёл по следу большого отряда — наёмники, говор по слухам не местный. То ли янычарский отряд, то ли бузуки — нелюди с дальних краёв. Они налетели на два кордона — вырезали и обезглавили тринадцать солдат и двоих унтеров. Скорее всего — идут к основным частям, что стоят чуть севернее, у Екатеринодара. Становилось холодно, жизнь замирала, поэтому Тимофей хотел уже было возвращаться в стан к своим, но неожиданные следы опасного отряда спутали планы. Там, на севере, скорее всего, стоят черкесы — последние солдаты этой угасающей войны. Но те на большую битву не годятся — просто пошумят, пожгут. Кубань скоро замёрзнет — набегут и отхлынут. А вот этакие головорезы, что кокарды в глазницы заталкивают и вешают солдат на их же потрохах — тех надобно остановить.

Или хотя бы попробовать.

Тимофей не хотел высветляться. «Высветляться» — так их куренной называл главную ошибку любого пластуна — обнаружение. Пока ты невидим, пока ты тень — всё можешь. А вот когда тебя увидят или найдут...

Странный шорох раздался справа. Тимофей сузил глаза, чуть повернул голову. Мальчонка, лет восьми. Убежал, выжил. Тимофея он не видел, разумеется. Ужо ему, пусть сидит. Не до него сейчас.

Огонь угасал, ночь наползала тьмой, пропахшей пеплом и кровью. Поторопиться бы, на этих неумех времени нет совсем. Отряд, что он преследовал, шёл конно, споро. А его задерживали эти пустяки. Мальчонка ещё...

А он вдруг заплакал. Громко, навзрыд. Глотая слёзы и сопли. Налётчики закрутили головами, выискивая источник шума. Не хотелось ему ввязываться...

Один — высокий, в обтерханной, старой одежде вдруг указал пальцем в направлении ребёнка. Увидели. Ладно, пусть ближе подходят...

От них пахло жареным мясом и потом. То ли артель, то ли просто душегубы бродячие. Тимофей оценил силы. Вот эти двое бегут со всех ног, даже не поймут, что случилось. Остальные стоят, будто наблюдают.

Он присел, достал два коротких метательных ножа. Суетливо бегут, неудобно. Ага, вот этот заметил ребёнка, остановился. Достаточно.

Тимофей бросал всем корпусом, как учил Лютый. Налётчик коротко взвизгнул и свалился кулем в придорожные травы. Второй остановился, не понимая, что случилось. Вполне достаточно. Ещё один бросок. Второй схватился за горло и повалился вслед за первым. Этого мальца вы так просто не получите.

У налётчиков началась паника. Они не понимали, кто их убивает среди промозглой осенней ночи. Идите уж поскорей, суета сейчас ни к чему. И парень жив останется...

Но нет, один сбегал куда-то за поваленные телеги, притащил довольно внушительный штуцер. Хорошая штука, дальнобойная. В хозяйстве пригодится.

Тимофей двинулся почти бесшумно, но парнишка каким-то неведомым чутьём его почувствовал. Глянул, глазёнки на зарёванном лице округлились. Эх, было бы время...

Вооружённый гортанно и страшно начал орать. Тимофей немного знал местные наречия, но такого языка не слышал. Турки? Здесь? Да ободранные такие?

Пластун медленно и неотвратимо подползал к налётчикам. Видел в последних отсветах огня щетину на щеках, волдыри. У двоих — сабельные шрамы. Дезертиры. Наверное, знатно перед долгой зимой поживились. Ну ничо, сейчас распакуем касатиков...

Тимофей давно не испытывал никаких чувств при убийстве. Кто-то плачет, кто-то злится. Кто-то смотрит вверх, будто там спасение притаилось. Правильно Лютый говорил — вся соль — на какой ты стороне ножа. Вот и вся наука.

Грузный, в чём-то вроде халата налётчик вдруг будто насел на клинок, вылетевший из темноты ему навстречу. Он охнул, будто груз тяжёлый поднял, не по силам, и начал оседать. Тимофей рубанул ближнего — носатого, в дурной войлочной шапке. Бил с усилием, по лицу и глазам, чтоб кровью задохся. Справа ворохнулся один — смурной, будто больной чем-то. Тимофей секанул по шее, увернулся от хлестанувшей крови. Что-то просвистело в темноте — стрела, что ль? Куда ж ты лупишь-то, против свету, дурень?

Этому, сухощаваму да визгливому — в печень. Сдаётся вроде — да не берём мы нонче пленных, уж извиняй. Один в папахе заверещал как подсвинок в загоне — по горлу, ну ничо, пусть кровью посуетится.

Стрелок наблюдал за расправой над своей бандой, опустив бессильно ружьё. Убийство — вот такое, спокойное, без шума и воплей, всегда обездвиживало. Любого — что опытного, что зелёного. Жертва будто самим нутром чует — лучше сразу сдаться, не так больно будет.

— Скажи своим — пусть выходят. И ружьё брось.

— Русски? — заволновался зачем-то налётчик. — Ты... брат... я...

— Брось ружьё.

На войне по тону всегда понятно, что надо. Ружьё упало в грязь. Да, ясно теперь, почему дезертировал. Смерть не любит, когда орудиями её разбрасываются.

— Своих зови, — Тимофей указал в темноту. Налётчик проследил за указующим жестом, залупал глазками. — Или сам пойду, но живыми им не быть.

Налётчик всё понял. Шипя что-то на своём гортанном языке и размахивая руками, он повернулся спиной к пластуну. Большая ошибка. Про нож в спину любят гутарить те, кто этот нож сроду в руках не держал. А тут — дело кровавое, без всяких «интересаций», как говорил Гуртяк.

Налётчик всхрипнул, подался чуть вперёд, будто пытаясь слезть с широкого клинка. Тимофей держал дезертира перед собой на манер щита — неспокойного, обильно кровоточащего щита.

И только минут через пять казак понял — там, в темноте, больше никого нет. Стрелки позорно и трусливо сбежали.

А мальчонка — вон он, стоит на пригорке. Бледный, испуганный. Живой.

***

Тимофей шёл ходко, легко. А выживший мальчишка всё не отставал. Но и не приближался. Пластун хотел было ускорить шаг, но вдруг остановился.

Перед глазами была картинка. Пыльный двор. Запах сена шибает в нос. Маленький Тимофей трёт лицо, размазывая юшку. И щерится как цепной пёс:

— Не удду!!

И взгляд Лютого, что режет не хуже доброй сабли, вдруг... теплеет? Старый характерник, который ни Бога, ни чёрта не боялся и не уважал... И вдруг — такое...

«Если совсем остынешь — ложись да помирай. Никто не заплачет».

— От бисов сын, — усмехнулся Тимофей и повернулся к мальчишке. — Как звать, пострел?

— А ты ножом не будешь? — отозвался малец. Страха нет — только любопытство.

— Ножи только для врагов. А ты вроде мелочь пузатая, на тебя и ножа жалко.

Что-то свистнуло в воздухе. Быстро, почти на грани слуха. Камень. А малец-то молодец...

— Ты... как?? — удивился пострелёнок.

— Меня люди знающие учили. Но бросил хорошо, молодчик. Как звать-то?

— Андрос.

— Ну что, Андрос-пращник, пойдём со мной? Только чур — под ногами не мешаться.

— Да ты тоже не шуми мне особо, — значительно ответил мальчик. — Я природу слушать люблю. Ветер там, дождь.

Тимофей хмыкнул. Кого-то этот пострелёнок ему очень сильно напомнил...

***

С одного из мертвецов казак снял вполне неплохой, набитый войлоком ферязь — тоже, скорее всего, с кого-то добытый. Срезал полы и рукава, повязал на него вместо пояса свой башлык. Выглядел Андрос потешно, но хотя бы не замёрзнет.

— Сапоги бы тебе дельные... — покачал головой Тимофей. С обувью тут была беда. Сам пластун свои чувяки носил уже четвёртый год, да всё верил, что сможет толкового мастера найти. Но не сподобил пока Господь.

Про убитых в обозе не спрашивал. Тех, кто смотрит в звёзды остывшими глазами, не вернуть больше, а бередить раны — бабье дело. Захочет — сам расскажет, а не захочет — всем немножко легче будет. Нутряная боль — она не унимается, слабеет только. Истончается.

По расчётам Тимофея, бузуки шли быстро, но не обходили кордоны. Значит — велели им страх наводить, панику сеять. Все карты и тропы пластун держал в голове, пусть и предпочитал вольными дорогами бродить. Если считать, что идут к Екатеринодару — у них впереди только две засеки. Одна — почти уж у самого поселения, рядом с Конурской станцией. Вот там могут они задержаться — мимо пройти сложно, тракт идёт по плотине. Может, там разъезд, может, кто из служивых окажется. Но торопиться тоже надо — от Конурской двадцать с небольшим вёрст до города, и черкесы тоже ждать его не станут.

Тимофей глянул на Андроса:

— Еда, сухари, провизия есть какая?

— Погорело... — печально шмыгнул носом Андрос. — У дядо был ключ, он не отдавал. Тогда начали... резать...

— Ладно, солонина пока есть, — кивнул казак. — Идём вон на ту звезду, видишь, яркая? Она как будто над глазами должна быть — так не собьёшься.

Надо было уйти от места резни подальше — вдруг, тут ещё кто бродит? Вроде оно тихо, а там вдруг раз — и заполыхает наново. Нет, надо дальше идти, по следам.

В тишине шли ходко, не сбивая дыхания. Мальчонка сопел натужно, но виду не подавал. Хорошо, есть характер. Главное, чтобы...

— А ты как в этой темени тропу ищешь?

... Вопросов не задавал...

— Луна немного светит, — уклончиво сказал Тимофей. — Да и привыкают глаза со временем. У нас такая была тягота перед верстанием — садишься на сутки в погреб да ищешь всякое. Наш характерник за тем строго следил, всё знал, где чего положено. Я вот и нашёл... почти всё...

— Характерник? Это кто?

— Характерник... Да так сразу не расскажешь... Он и ведун, и воин великий... Мы так, крупицы его мудрости и силы собираем, сколько в голову влезет, а он... Да не расскажешь так, чувствовать надо. Ты вон под ноги смотри лучше...

— Так ты что же, солдат?

— Не, я — пластун. Ну... разведчик, вроде. Хотя мы, если надо, всё умеем. И из пушки, и шашкой. Вот и из штуцеров таких милое дело палить. Мы и спрятаться можем так, что не найдёшь, и в ночи налететь, и шороху навести. Нас учат, что нет пределов воинскому искусству. Только один есть предел — бестолковка твоя.

— Чего?

— Головая бедовая, — хмыкнул Тимофей. — Захочешь — всё познаешь. А дальше — уж как Господь заповедует. У него для каждого свой есть замысел. Ты его просто смотри вокруг — тогда вовек не ошибёшься.

Андрос вдруг почему-то глубоко, страшно умолк. Тимофей догадался, но виду не подавал, шёл дальше, не сбиваясь с шага.

— Это Бог так замыслил — чтобы дядо по горлу, да топтаться на нём... — тихо, чуть слышно сказал Андрос.

— Мы — глаза Его, руки. Но есть и другие. Те, кто сатанинскими руками и глазами служат. Ты это не путай, и в уныние не впадай. Война это всё великая, не нами начатая. Ты главное свои глаза и руки чистыми держи.

— Чистыми? — удивился Андрос. — Ты же...

— Бог есть любовь великая, — тихо сказал Тимофей, не сбавляя шага. — Но любовью Сатану не избыть. Потому должна быть стража, которая грех убийства ради великой любви возьмёт. Без этого никак — задавит нас царство адово, поработит. Нельзя только любовью победить. Нож тоже нужен. Но только тогда он разит праведно, когда гнева не испытываешь. Ненависти. Только тех, кто отступился, чёрный свет больше белого полюбил можем забирать. И никак иначе.

Звёзды ярко, родниково-чисто светили в незнаемой вышине. Двое шли в зябких полях, шли да молчали каждый про своё.