Где ты теперь, моя девочка-демон?

Я тоже лежал в остывающей ванне, как герой песни группы «Крематорий», как революционер Жан-Поль Марат с картины Давида, как пораженный инфарктом Джим Моррисон, как чувак из соседней квартиры, который недавно вскрыл себе вены и, обнаруженный мамой, был отправлен в Богданово, а я, значит, лежал, и они вертелись вокруг своей оси прямо над моим телом — эти прозрачные радужные шарики и кубики.

Я насчитал штук семь или девять, их количество постоянно менялось, то семь, то девять, странно, но ни разу я не насчитал восемь, куда девался восьмой кубик или шарик, неизвестно.

Что же это такое? Что за блестящая сволочь?

Я попытался поймать шарики и кубики руками, но не смог: они хоть и вращались перед глазами, оказались недоступны для тактильных ощущений.

Наконец до меня дошло, что это глюки.

Ну вот, когда-нибудь это должно было случиться: допился до глюков. Блестяшки выглядели совсем не жутко, а даже забавно, но нужно убить галлюцинации, а сделать это можно только одним способом — выпить и как-то отвлечься, но как?

Наркология — для слабаков. Имеются и народные способы: баня, баба, немного водки для смягчения эффекта, упаковка феназепама. Крепкий сон после секса. Только нужно решить задачу с наличием женского туловища...

Ну, что? Делать было нечего, и я набрал номер Киры. Что называется, — на удачу. И мне повезло. В трубке прозвучал ее меланхоличный голос.

— Алло.

— Привет, Кира!

Молчание.

— Не узнаешь?

Молчание напополам с сопением. Что-то уронила. Бум!

— Кира, это Саша. Чего молчишь? Не узнала?

Снова — молчание. Вот сука, изображает обиду, сопит в трубку.

— Ты что, обиделась?

— Да, — наконец подала она свой мультяшный голос.

— Не обижайся, Кира. Ты же знаешь мою ситуацию. Я переживаю разрыв с Настей.

— Мне-то что?

— Мне тяжело. Нужно было побыть одному, подумать... А сейчас я тебя жду. В смысле... приглашаю в гости.

— Вот так, значит? Вдруг понадобилась?

Я не стал придуриваться:

— Да, вот так. А что? Ты думаешь, бывает как-то по-другому?

— Бывает.

— Короче, Кира, я тебя жду. Уже и ванну принял. Придешь?

Она с минуту думала и молчала, а я ждал, осознавая, что чувиха ломается, самой хочется, может, и трусы уже намокли, но кто их, девок, разберет? Сейчас возьмет и из какого-то там своего глупого принципа откажется. Потом будет, конечно, жалеть страшно, ворочаться в своей одинокой девичьей постели, но скажет «нет», и хоть ты очко на глаз себе натяни, это её «нет» будет тверже, чем приапизм сексуального маньяка.

— Ну, ладно, — согласилась она наконец. — Только без секса, хорошо? Только без секса!

(Это что ещё за новости?)

— Ок! — согласился я. — Можно без секса. Только вот что, Кира. Встречное предложение. Купи бутылку водки и сок какой-нибудь. Лучше томатный. Нет, купи два. Яблочный и томатный. Или нет — лучше купи большую бутылку «Пепси».

— Это еще зачем? Нет, не буду покупать!

— «Пепси»?

— Водку!

— Да деньги я тебе потом отдам, ты же знаешь.

— Не в деньгах дело! Не хочу, чтоб ты опять пил.

— Чего это вдруг?

— Не вдруг. Ты когда со мной, все время пьяный.

— Неужели?

— Да.

— Понимаешь, для меня сейчас это лекарство...

Минут пять я ее уговаривал по поводу водки, но это уже было дело техники. В то, что она откажется от секса, я не верил. Расслабится, потечет и так далее.

— Примерно через полтора часа буду, — пообещала она.

— Ого! А побыстрее, нельзя?

Идти до меня ей было минут десять-пятнадцать пешком, не дольше; чем она там собиралась заниматься? Я представил себе Киру, бреющую в ванной свою промежность и ноги.

— О, Господи! — Сказал я ей. — Нельзя ли побыстрей, Кира? Я тут умом без тебя тронусь.

— Не тронешься, — сказала она, чувствуя себя хозяйкой положения. — Жди!

Ну, что? Придется ждать. Куда деваться? Чтобы покирять с Кирой, надо остаться в живых. Дешевый каламбур. Блестяшки немного поболтались под потолком и слегка затихарились. Чем бы занять мозг? Может, выйти на улицу, подышать свежим воздухом? Забить глюки объективной реальностью, вашу мать. Я осмотрел свое голое тело в большом зеркале на двери ванной комнаты: ничего так! Лишний жир весь сгорел в аду абстиненции. Алкогольная диета явно пошла мне на пользу. На животе даже появились забытые кубики пресса. Лишь легкая слабость да дрожь в руках внешне выдавали мое пограничное состояние.

Однако обольщался я недолго. Внутри черепной коробки уже вовсю буйствовал психоз. Прошло минут десять, и радужные шарики с кубиками опять закружились в хаотическом танце, замельтешили под потолком, теперь их было гораздо больше. Я даже не стал пробовать их сосчитать. Скоро вся квартира как бы засветилась, заискрилась, заблистала, и блеск этот слепил глаза. Ужас какой! Как бы не ослепнуть ненароком тут. Что делать? Я выключил весь свет, встал на кухне к окну на табуретку и высунул голову в форточку, в холод и ночь. Спецэффект постепенно погас, хотя и теплился внутри глазных яблок.

Голый, я лег на пол. Ну, где же ты, Кира? Моя давняя, забытая Кира, далекая, как погасшая звезда, как свет памяти, какой ты была? Я стал ее вспоминать: какая она?

Кира была смешная, неловкая, чуть полноватая, но не критично, такая типичная чухонская девушка с льняными волосами, и вполне себе ничего, хоть и нескладная. Особенно хороша у нее была попа, такая белая, круглая и упругая. Жаль все-таки, что я тогда Киру не любил. Да и не мог, если честно, полюбить — это было попросту невозможно. Ведь я любил Настю. Может, был бы фетишистом, влюбился бы отдельно в Кирину задницу. А так — нет. Ну, что за похабень! С подобной бедой наверняка сталкивался каждый мужчина: когда ты никак не можешь забыть свою бывшую и постоянно сравниваешь новых девушек с ней, и, разумеется, бывшая всегда лучше.

И вот я, ударенный Настей, тосковал по Насте, и это был диагноз тире приговор: бедная Кира была изначально обречена, а я лежал и всё равно ее ждал. Кира, приди! Где ты, Кира? Где обещанная бутылка водки? Тебя только за смертью посылать... Кого я ждал, Киру, Настю или смерть? Ну, разумеется, на самом деле я ждал Настю. Но вместо Насти предполагалась Кира. Я понимал, что замена неравноценна, и что в некотором смысле играю с Кирой в бесчестную, предательскую игру, но... что я мог поделать? Ведь надо же было куда-нибудь запихать свой психоз, и свое одиночество, и весь этот невыносимый блюз...

Тут я провалился под пол, точно персонаж фильма «Trainspotting», и попал как будто в черный коридор, из которого увидел себя со стороны: вот я завис, распластанный, голый, беззащитный, в некой капсуле, выпав из времени, а жизнь, месяц за месяцем, год за годом, копошилась вокруг меня, умножалась, менялась: мое тело обрастало жиром, слой за слоем, рос второй подбородок, появлялись и углублялись морщины, росли и обрезались ногти и волосы, крошились зубы во рту, а я все лежал и лежал, и тут я увидел себя на знакомом продавленном диване, слева — яркий желтый сервант, а справа — милое, родное лицо какой-то девушки под светом тусклой лампочки, но я её не узнал: кто ты, милая девушка?.. Как тебя зовут? Она хотела что-то ответить, но не успела. В дверь позвонили...

Да, наконец, слава богу, раздался звонок в дверь, и я очнулся. Встал и пошел в прихожую. Открыл. Это была Кира с пакетом. Она засмеялась:

— Ты всех девушек голым встречаешь?

— Сейчас надену трусы.

— Не надо. Ходи так. Мне нравится.

— Ладно. Хотя...

Я представил, как Кира бухается на колени и страстно присасывается к моему беззащитному чупа-чупсу. Она прибилась к нашей компании благодаря Мику, бас-гитаристу местной дэт-метал-группы «Черная пантера» — он как-то притащил Киру на нашу пьянку и пошел ее провожать. Потом он раз пять рассказывал нам одну и ту же историю про то, как Кира ему отсасывала полтора часа.

— Прикиньте, ребята, полтора часа в прихожей сосала без продыху, и никакой толчины. Полтора часа! Это ж умом тронуться можно! Сосет и сосет, как бешеная, а мне не кончить. Я у нее спрашиваю: «Ты там, часом, не устала?». А она отвечает: «Нет, мне только в охотку».

Я вспомнил рассказ Мика и решил все же одеться.

— Чего ты? — спросила Кира, когда я открыл шкаф.

— Да, надену трусы все-таки... от греха подальше.

— От какого греха?

— Ты же просила, чтобы сегодня без секса, — напомнил я ей её же просьбу. — Или уже всё, забыла?

— Не забыла... А ты, знаешь, неплохо сохранился!

— В смысле? — я надел трусы-боксеры с забавным рисунком: веселые пенисы играют в футбол (это мне Настя год назад на день рождения подарила) и серую футболку «Converse».

— Ну, ты в отличной форме, — сделала она мне комплимент.

— В какой же я должен быть форме? Вообще-то, мне всего тридцать два года, — сообщил я ей, будто она не знала.

— А мне двадцать один! — Заявила она с таким важным видом и значением, будто ее относительная юность — это какой-то товар или подарок.

Вот же, прикол, заметил я про себя, и девка вроде актуальная, продвинутая, учится на искусствоведа, а бытовая проституция в ней неистребима, как во всякой банальной дрессированной обезьяне, и никакой патентованный феминизм не способен отменить эту ее глубинную сущность. 

— Не обольщайся, Кира, это ненадолго. Скоро исполнится двадцать два, а там и тридцатник не за горами, не говоря уж обо всём остальном: муж, дети, сопли, — сказал я ей. — Ну, где там твоя бутылка?

Мы переместились на кухню, и она выставила на стол содержимое пакета: банку маринованных корнишонов, колбасную нарезку, большой пакет чипсов «Лейс», двухлитровую бутыль «Пепси» и нарядную бутылку водки «Финляндия».

— Ноль пять, — я даже крякнул от досады.

Два оленя на горлышке бутылки стукнулись рогами и убежали в тундру.

— Что? — не поняла она меня. — Хорошая водка, дорогая.

— Хорошая, но мало. Надо было взять литр. Придется бежать за добавкой.

— Ты что, хочешь опять нажраться, как в прошлый раз? — она вдруг посмотрела на меня злыми глазами.

Я скрутил с бутылки пробку и достал из шкафчика две рюмочки.

— Понимаешь, у меня психоз. Глюки. Шарики всякие радужные в воздухе болтаются. Вот — над тобой сейчас пара штук. Прямо над головой вращаются. Надо снять этот спецэффект. Кстати, ты сама не глюк? — я потрогал ее за плечо, и почувствовал, как отозвалась ее плоть: о-ба-на! Надо же, а девчонка-то, кажется, соскучилась и хочет меня: уже пылесос между ног включила.

— А это не опасно? Пить, когда психоз? — спросила она встревоженно.

— Наоборот, — успокоил я ее.

Мы чокнулись и выпили. Она — осторожно и медленно, а я — одним махом.

— С тобой уже такое бывало? — ситуация ее явно заводила.

— Было пару раз, еще с Настей.

— Ага... И что?

Я не стал ждать, налил и выпил еще.

— Всё по-разному. Но всегда необычно. Главный спецэффект — очень повышается порог чувственности. Невероятно сильные и долгие оргазмы. Прямо космос!

— Ого! — Кира смотрела на меня с любопытством. — А это передается партнерше?

— Вряд ли. — Я разлил еще по одной и, заметив легкое разочарование в ее больших выпуклых глазах, решил соврать: — А может, и передается. Ты же женщина... в принципе, должна принимать и разделять мое состояние. Вот ты говоришь, что мы с тобой трахались...

— Да.

— Что ты чувствовала?

— Мне нравилось, хоть ты и был пьяный.

— Да? Удивительно. А я ни хрена не помню. — (Тут я не врал. Я действительно ничего не помнил). — И как я?

— Неплохо. Только никак не мог кончить. Так и заснул.

— Оба раза?

— Оба два, да.

— И ты у меня сосала?

— Ну, да.

— Полтора часа?

— Может, и дольше. Два, три...

— И не устала?

— Нет.

— То есть, тебе нравилось?

— Ну, конечно! — она засмеялась и немного хлебнула водки. — Я люблю минет. Я от него кончаю.

— Да я уж наслышан.

— Что?

— Да не важно.

Ее глаза опять стали злыми и колючими, с маленькими голубыми молниями внутри зрачков:

— Ну, мужики, вы, как бабы...

— Хуже, — сказал я ей и залез рукой под мохеровую кофту, нащупал маленькую грудь под чашечкой бюстгальтера. Ну, не такую уж и маленькую. Скорее, среднего размера. Надо же, какие открытия! Я и вправду ничего не помнил из того, что у нас с ней якобы было. Амнезия — жуткая штука. Вот так убьешь человека, задушишь, например, в порыве страсти, и даже не будешь знать, как это случилось. Очнешься рядом с трупом.

Водка немного смягчила мой психоз, но тут возникла дополнительная опция: Кира внезапно сделалась необычайно привлекательной, будто это была не она, а какая-то другая девушка, которая находилась у нее внутри. И вот та, вторая, начала просвечивать из первой. 

— Кошмар, — сказал я Кире и поцеловал ее в маленькое ухо.

— Мы будем трахаться? — спросила она.

— Как хочешь... Но... думаю, надо попробовать, — я засунул ладонь в ее фланелевые спортивные штаны, подцепил резинку трусов и скользнул ладонью в самый низ — лобок был гладким и приятным на ощупь: — Было бы глупо потратить психоз впустую. Так, значит, да?

— Думаю, да, — прошептала она и раздвинула ноги.

Я снял с нее спортивки и тут уж разглядел ее подробней:

— Слушай, Кира, а ты, оказывается, красивая!

Она опять обиделась:

— А раньше ты этого не видел?

— Не обижайся. Ты же сама говорила, что я тогда ужрался, как свин. Причем, получается, дважды. Ну, прости идиота. Я просто ничего не помню...

Кира была как бы аватаром другой, незнакомой мне девушки. Я начал гладить ее ноги и грудь, и та, вторая девушка внутри вся затрепетала и принялась биться в Кирину кожу, проситься наружу, я чувствовал это, и мне захотелось совокупиться с той, неизвестной девушкой, ласкать ее через Киру, отдать ей свою энергию, свою нерастраченную любовь.

— Ну, что, пойдем в постель, — предложил я ей, Кире или той неведомой девушке, которая скрывалась внутри Киры.

— Пойдем, — сказала Кира не звуком, а выдохом.

Мой психоз длился где-то трое суток или чуть дольше, и все эти сутки, ночью и днем, мы с Кирой и с той волшебной девушкой внутри нее не вылезали из постели. Кама сутра отдыхала, БДСМ нервно курил в подъезде. Это было круче, чем что-либо вообще! О, это чудо внутри оболочки Киры. Я искал и находил незнакомку по всему Кириному телу: на спине, в животе, внутри грудной клетки, под нежными поверхностями бедер. Я сжимал ее мышцы и получал ответные импульсы: пум-пум-пум. Я слышал, как стучит второе Кирино сердце. Как пульсирует ее кровь в артериях. Как наполняется желанием ее щель. Та девушка внутри Киры была очень ласковой, отзывчивой, теплой, я засыпал в ее объятиях, будто на Родину попал, а пробуждаясь, снова и снова её хотел. Меня разрывало изнутри от оргазмов, моя нежность не знала границ.

— Маленькая, — говорил я ей, — ты мне когда-то давно снилась. Являлась в тех идеальных, сокровенных снах.

И всё это время мы пили мелкими дозами водку «Финляндия» и иногда разговаривали. О каких-то пустяках. И почти ничего не ели. Только пили и трахались. Я думал, что водка погасит или совсем убьет мою белочку, но этого не случилось. Пару раз мы выходили с Кирой из дома, чтобы купить еще «Финляндии»: хорошо, что у Киры были деньги. Та девушка внутри Киры хотела меня и соглашалась на всё: за «Финляндией», значит, за «Финляндией». Что купим? Есть «Финляндия, лайм», ноль семь. «Финляндия, классик», литр.

Мы шли с Кирой по зимней улице, и я мысленно разговаривал с её внутренней девушкой.

— Ты там как? Ждешь меня?

— Я уже успела соскучиться!

— Да? Я тоже. Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты положил меня на живот и слегка покусал... везде. Попу, бедра, плечи...

— Хорошо. А ты сейчас там, в Кире?

— Ну, разумеется! Где же мне еще быть?

— Ты инопланетянка?

— Нет.

— Полтергейст? Нечистая сила? Суккуб?

— Ха-ха! Какой ты смешной!

— И все-таки?

— Я сама по себе.

— Что с тобой, ты какой-то странный? — спросила Кира, когда мы вошли внутрь квартиры с поллитровкой «Финляндии, blackcurrant».

— Да так, ничего, — ответил я ей. — Это просто ошметки психоза. Скоро, неверное, всё кончится.

— Да? Мне жаль, — сказала Кира искренне.

— Мне тоже жаль, но это не может продолжаться вечно. Сейчас выпьем немного, примем душ, ты ляжешь на живот, и я тебя покусаю. Нежно. Хочешь?

— Хочу.

В понедельник утром, — или ближе к обеду? — проснувшись, я увидел, что внутренняя девушка Киры исчезла. Кира осталась одна. Со мной. Тоже — одним-одинёшеньким. Мы лежали с ней вдвоем под душным одеялом, голые, одинокие, несчастные. Но Кира об этом покамест не знала. Она была еще счастлива. Точнее, — в иллюзии счастья. А я — уже нет.

Близился вечер. От «Лейс» остались лишь крошки, в банке с рассолом корчился последний маринованный корнишон. 

— Кира, кажется, психоз всё, — сказал я ей.

— И что теперь?

— Тебе надо идти домой.

— Да?

Она посмотрела на меня внимательными, подробными, вдруг расширившимися от ужаса глазами.

— И это всё?

— Ну, да...

— Что я сделала не так?

— Ничего... Просто белочка кончилась.

Я встал с постели и пошел в ванную комнату. Кира пошлепала за мной, нелепая, лупоглазая, чужая. Почему-то она напомнила мне надутую через соломинку лягушку. 

— Хочешь, я куплю тебе еще «Финляндии»?

— Да нет, не надо, Кира. Мне завтра на работу.

Я пустил воду и встал под душ — от былого психоза не осталось и следа. Будто и не было его никогда. Только чуть дрожали от легкого тремора пальцы, и немного кружилась голова. Горячая вода с наслаждением смывала алкогольную любовь и горький пот похмелья.

— Кира, принеси большое полотенце. Там, кажется, на стуле в кухне.

Она принесла.

И снова спросила своё: 

— И что теперь будет?

— В смысле, что?

— С нами.

— Ничего. Ты пойдешь домой. Будем жить... как и прежде.

— Ты не любишь меня?

— Ты же знаешь, что нет. Я тебя не люблю, — сказал я резко.

Она вдруг заревела. Крупные слезы, прямо как у клоуна в цирке, брызнули из ее больших прозрачных глаз, потекли по шее и голой груди. Слезы падали на пол, словно капли дождя. Маленькие розовые соски дрожали и были так беззащитны. Ну и ну! Никогда я такого не видел. Она стояла и ревела, причитая:

— Как это нет? Почему? А что это было?

— Что?

— Ну... вот это всё... твоя любовь? Я же чувствовала...

— Какая любовь? Это была не любовь, Кира. Это был психоз. Я же тебя предупреждал... А ты согласилась. Прости... Давай попьем кофе.

Я не хотел ее обманывать, как-то обнадеживать, утешать. Зачем? Мне казалось, что от этого ей станет еще больней, и всё.

Потом мы сидели на кухне и пили растворимый «Нескафе». Я — в своих трусах-боксерах с играющими в футбол забавными пенисами; она — опухшая от слез, в своих байковых спортивках и мохеровой кофте, такая прибитая, будто у нее кто-то близкий умер, мама или отец.

Мне стало ее жалко:

— Ну, что случилось, Кира? Кто-то умер? Вот, ей богу, я не понимаю, что за горе такое? Я ж никуда не делся. Вот он, сижу перед тобой. Всё нормально. Чего ты истерики устраиваешь?

— Ты меня прогоняешь.

— Привет! Мы ж не живем вместе!

— А я хочу!..

— Чего?

— ...жить вместе.

— А я вот, представь, нет.

Она снова заревела.

— Ладно, всё.

Надо было заканчивать с этой бодягой, и я решил быть жестче:

— Давай, собирайся! Деньги за «Финляндию» я тебе отдам с зарплаты.

— Мы увидимся?

— Ну, конечно!..

— Когда?

— Через неделю. Ты позвони...

Я буквально вытурил ее из квартиры — чуть ли не вытолкал взашей, так она мне надоела.

— Давай-давай, Кира! Иди!..

Провожать я её не пошел, сволочь. Сама дойдет. В люк не провалится, под машину не упадет. Она же ведь женщина — существо, более сильное и адаптивное, чем любой среднестатистический мужик. Я, допустим, сдохну, а она будет жить. Ну, поплачет немного. Погрустит. Примет ванну. Уснет в своей уютной девичьей постели. А я приму немного «Финляндии» (еще осталось в бутылке грамм двести) и мертвецки усну — на своем продавленном диване, как в гробу. Чтобы спать и видеть новые сны. Заснеженная страна Финляндия умчит меня вдаль, — туда, где живет Санта Клаус, на Рождество летящий к детям с подарками в оленьей упряжке. И я тоже получу свой подарок — гигантский разноцветный чупа-чупс, и буду смотреть свой любимый «Панасоник», дрочить и вспоминать всех сексуальных соседок, живых и настоящих, и Настю, и Киру, и ту невыносимо милую девочку, что явилась, как лукавый демонёнок, из черной дыры психоза.

А потом — бац! — и... пропала. Навсегда.

Где ты теперь, моя девочка-демон, а?..