Странствия. Диптих точечных приникновений

1. ОКСИТАНИЯ

 

Над Тулузой

медленно плывут облака:

похожие на вереницу призраков,

смутно проявляющихся сквозь толщу веков,

они слишком прозрачны для того, чтобы служить защитой

от лучей нещадного солнца,

и только белый зонтик уличного кафе

даёт временное, не оспариваемое природой прибежище

после долгой езды между виноградниками

от Каркасонской крепости сюда,

к месту долгожданного

отдохновения.

Подобно мне,

в годы оны располагал этими координатами

в трёх измерениях материального мира

дважды отлучённый от церкви сеньор Раймунд Шестой

(он же Восьмой из-за путаницы с пращурами),

принесённый порывом альбигойского ветра

в мятежную столицу своего графства

от Каркасонской крепости, обречённой на опустошение

папскими легатами и крестоносцами,

получившими благословение Рима

на убийства и грабежи

во славу Его.

Здесь,

в десятке минут ходьбы от благоструйной Гаронны,

на вымощенной новодельной брусчаткой площади Капитолия

мы пересеклись незримо за пластмассовым столиком уличного кафе

и сидим напротив друг друга, разомлев на жаре,

предаёмся разнонаправленным умосклонениям

и провожаем взглядами фланирующих мимо

вертлявобёдрых девушек в коротких юбках,

да ещё, конечно же, неспешно цедим из высоких бокалов

пиво довольно посредственного качества,

однако отменно холодное;

по круглому счёту, более нечего и желать

утомлённым пришлецам с юго-востока

на самой маковке дня,

когда всё окрест готово расплавиться

от едва выносимого

майского зноя.

Слова не нужны

ни мне, ни Раймунду Тулузскому,

поскольку трудно предположить что-либо,

не представляющееся лишним на столь далёкой дистанции:

при совпадении трёх измерений материального мира

достаточно того, что из эпицентра диахронии

нам доступна роскошь домыслов

и ничем не ограниченного

наблюдения за тем, как…

мои следы

уходят отсюда в Гасконские Ланды –

на почти подпирающую небеса дюну де Пила,

дабы там, среди необъятных песков, смыкающихся с облаками,

я уселся в позу лотоса над окружающим миром

и, подставив лицо дыханию океана,

смог наконец отрешиться от лишних движений,

взвесить пройденное и соразмерить его с предстоящим,

а затем скатиться по склону в бискайские волны –

и плескаться там в компании прекрасных наяд,

отдыхая душой и телом,

наслаждаясь каждым мгновением

и позабыв обо всём на свете

на целую вечность…

а следы моего визави

ведут к битвам и множеству горьких потерь,

к изгнанию, бегству в Англию и годам скитаний,

затем устремляются по восставшему Лангедоку

в новый поход, коему – после череды славных побед –

суждено завершиться триумфальным возвращением к родным пенатам,

не позабывшим Раймунда Шестого –

 графа Тулузы и Сен-Жиля, герцога Нарбонны, маркиза Готии и Прованса;

а также ему не избежать нескончаемо повторяющейся встречи со мной

под зонтиком уличного кафе на площади Капитолия,

поскольку наши прошлое и грядущее,

вечно стремясь убежать друг от друга,

обречены обоюдоотверженно оставаться

в неисчерпаемо-беззатейливой

 неразделимости.

Оттого,

не имея ни сил, ни желания

разомкнуть этот никем не обещанный,

но терпящий запустение континуум,

мы с имяреком неспешно пьём холодное пиво из высоких бокалов

и провожаем взглядами фланирующих мимо вертлявобёдрых

девушек в коротких юбках,

под каждой из которых сокрыт замок,

открывающий путь к продолжению времени,

остановившегося ныне…

И лишь едва уловимо трепещет

в лабиринте реликтового надсознания

сожаление, что обо всём этом

уже никогда не успеют сложить

ни sirventes, ни тем паче chanson de geste

вдохновенные

трубадуры.

 

А впрочем,

я хотя бы сделал попытку.

 

2. СУВЕНИРЫ

 

Излюбленная блажь –

перебирать фрагменты прошлого,

складывать тессеры рассыпанной до горизонта мозаики

со множеством имён, событий, воплощений:

все эти мимолётные талисманы и самозванные амулеты,

зыбкие отпечатки и миражи давних дней –

ойкумену предметотеней,

немеркнущих безделушек,

подобных якорям в складках времени,

годами хранящего сигнатуры

цветов и запахов, движений и голосов,

пока на досуге не подвернётся очередная нечаянность

потянуться умозрением

к накопившимся пейзажам на почтовых открытках и марках,

к рекламным буклетам и нерастраченным медякам,

к морским раковинам, брелокам, значкам, колокольчикам,

резным буддам, змее- и слонобогам,

совам и обезьянам,

а пуще того к осколкам растворившихся в нетях

городов, народов, империй…

Именно что осколки

особенно скоро притягивают воображение –

такие как оранжевый кусок черепицы,

выброшенный к моим ногам на Пирейском пляже

волной, которая укрыла его в преддверии мартовских ид,

в пору бушевавших над Сароникосом пожаров,

когда не знавший пощады Луций Корнелий Сулла

после изнурительно-вязкой осады

изгнал оттуда измитридативших всю Элладу

пришлецов во главе со стратегом Архелаем

и отдал город на резню и разграбление легионерам,

перед тем как увести их в Фокиду,

навстречу укрепившимся при Херонее

перебежчикам италийским и македонским да понтийскому сброду

для сражения, исход коего каждому ведом

задолго до моего рождения.

Или такие как красновато-рыжий обмылок терракоты –

всё, что осталось от винного кратера,

оброненного прибиравшей со стола юной парфенией

после одноимённого праздника в Херсонесе Таврическом

двадцать два века тому назад;

она была, несомненно, прекрасна, подобно всему недосягаемому,

в отличие от столь же прекрасной, но увы, давно уже не парфении,

с которой плескались мы нагишом

подле безлюдных останков города,

вряд ли отличимые от призраков херсонеситов

на краю лазурного осмоса Понта Эвксинского

шелестевшего нам завораживающе и призывно,

и всё-таки отпустившего восвояси

с упомянутым красновато-рыжим трофеем

до поры.

А ещё статуэтка минотавра с дубиной в руке,

обретённая мной невдалеке от развалин Кносса,

да и где бы ещё сыну Пасифаи,

недобитому храбрым Тесеем на протокорриде,

выбраться из минойского лабиринта,

дабы затем обосноваться в далёкой северной Скифии

и, возвышаясь позеленевше-бронзовым гением места

на полке с бессчётными артефактами,

напоминать мне о том, что всему свой срок,

однако даже когда впереди уже ничего не останется,

неизменной отрадой будут

эти неистощимые вселенные

у каждого из нас

за спиной.