Пока стоит туман

Верея опустила руку в горшок и сразу нащупала узел.

Ниток было девять — по числу дворов, где росла незамужняя девка. На каждой узел завязан, чтоб тянуть легче. Так тянули при её матери, так при бабке, и никто ни разу не сказал, что выбирающая щупает дольше, чем надо.

— Ну? — бросил староста.

Мужики стояли полукругом, мяли шапки в руках, глядели в землю. На воду не смотрел никто. Река за их спинами текла неспешно, как сытый зверь по лесу, хотя сытой она не была уже год, и весь год сети приносили только водоросли и прелую листву.

Верея вынула нитку. Узел лежал на ладони, черный от угля, которым их терли.

— Чья? — спросил староста, хотя уже увидел метку.

Крайний двор у ольшаника. Её двор.

Двадцать два года назад узел лёг в руку так же. Тогда Верея тоже щупала дольше, чем надо, не решаясь сделать выбор, и до света в реку ушла соседская Ждана, у которой не было в родне выбиральщицы. Ждану вспоминали дня три, потом перестали. А дочь Вереи вышла замуж и всё равно умерла родами — позже, в тепле, на чистом белье, и река была тут ни при чём, и это оказалось хуже всего.

Кто-то выдохнул. Староста надел шапку — значит, решено и говорить не о чем.

— До света, — сказал он. — Как заведено. Сама чтоб.

Заведено было так: выбранную не топят. Топленая — обида, а обиженную воду ничем потом не задобришь. Девка идёт сама, босая, в одной рубахе, не оборачиваясь, и входит, пока стоит туман. Обернёшься — река не примет, взъярится.

Милава спала на печи, подобрав колени к животу. Верея посидела рядом, глядя, как у внучки под веком ходит зрачок, и будить не стала.

Она сняла с крюка её плат — белый, с красной каймой, тот, что Милаве берегли к свадебному сговору — и повязала на себя. Седины под платом не видно, да река и не глазами смотрит.

У воды туман стоял по грудь. Подумав, Верея сняла плат с седой головы, сложила его бережно — и ступила. Дно ушло не сразу, будто ждало чего-то. Вода коснулась её коленей, обняла за пояс, посмотрела внимательно, как оценила — то принесли, не то.

Верея не вздрогнула, не поёжилась, только обняла себя и сказала негромко:

— Бери, прошу. Я тоже была девкой. Я помню.

Река не ответила. Вода никогда не отвечает, и в этом её честность.

Милава проснулась от холода — дверь стояла открытой. Плата на крюке не было. Она вышла на берег босая, потому что обуться не подумала, и нашла белое с красной каймой, сложенное на песке ровно, углом к углу, как складывала бабка, не как девки на бегу роняют.

Река неспешно текла, посверкивая. На песке не было следов, кроме её собственных, и те вели только сюда.

К полудню мужики вытянули сеть, и рыбы в ней было столько, что порвалась ячея. Бабы смеялись и крестились попеременно. Староста стоял на берегу, снял шапку, помял в руках, вздохнул и надел обратно.

Про Верею не спросил никто. Так тоже было заведено.

А Милава осталась у воды. Стояла до темноты и все слушала, не позовут ли её по имени. Платок она держала в руках, смяв ровные складки, и не надевала.

Потому что если река взяла бабку — плат ей больше не нужен.

А если не взяла, значит, всё ёщё ждёт своё, и надевать нельзя.