В обнимку с грибами

В обнимку с грибами. Пункт назначения: Россия 90-х. 

— Здравствуй, дружок!

— Ты кто?

— Твой друг.

— Где я?

— В России.

— Слава те... А это... как его... Эй! что, сука, происходит?! Березовский мнет мошонку Ельцину! На Первом канале! Верни меня взад, тварь! Назад, то есть. Я больше не хочу это видеть. 

— Ну, ну, ну. Вся страна это видела. Помимо Абрамыча целый кагал мял. Проморгались же. Скоро первый приход отступит, охолонёшь. Да ты ведь сам напросился, Родину любишь.

— Да! То есть, нет! Я Обь люблю. И камыши. 

— Ши-ши-ши. Это от души. Стало быть, Россия — одно, а Российское государство — другое?

— В душе не ебу. Иди нахуй! Я ПТУ закончил.

— Не матерись. Ты любишь Россию, знаю, но до многого умом не доходишь. Ты туповат. 

— Я, блять, элекротомонтажник!

— Демонтажник. Маравихер. Демонтировал лопатники из карманов бобров.

— Это был не я... то есть, я, но это было не со мной, я забыл уже. Ох, как мне хуево!

— Потерпи. Я тебя отвлеку. Расскажу тебе о России, как об имени собственном.

— Типа, как о женщине?

— Именно!

— Да ну, нах! Ты знаком с нею?

— Шляпошно. 

— Ну да, ну да, что ж это я... Ты кто? Я уже забыл. Недостаток глюкозы. Ты ел конфеты в детстве?

— В мое время они назывались конфектами. Я их таскал из шкапа. И ел напополам с вареньем. Его тоже крал. И меня за это драли. У меня отменная память. Помню расположение припухлостей от розог двухсотлетней давности, рассматривал побои в зеркало. 

-Ты хотел сказать, двадцатилетней давности?

— Да нет же, двухсотлетней. Два раза по сто. Пора бы уж тебе ко мне попривыкнуть.

— А, так это опять ты.

— Именно! Именно, изумрудный мой синьор. Явился из глубины веков продолжить диспут. Из ничего соткался. 

— Как я устал. Ты меня измучил.

— Ну-ну. Сам напросился. Грибочки-то? Уж измучил. Брось. Измульчил. Ты знаешь о мульчировании?

— Да. Это — в труху. 

— Потерпи. Повторюсь, отпустит. Шаманы употребляют отвар с оглядкой, а ты — аж пять глотков. Но тебе не камлать. Сердце — мотор пламенный, сдюжит. А вот умом скоро подвинешься. А это и хорошо. Я тогда без спросу тебя навещать стану, под руку с Альцгеймером.

— Как угодно. Но вот, не помню... я справлялся, кажется... 

— Знаком ли я с нею? 

— Да.

— Только что спрашивал. И я в ответ: знаком-с. Мельком. Сойтись бы короче, но... избегает. Дрянная каскетка, знаешь ли, на моей башке, и обут я в онучи. Не подпускает. Моргует, гребует, брезгает, гнушается, как хочешь. Но не во мне дело, глянь на неё. Мыслимо ли наяривать семнадцатую рапсодию Листа на солнцепёке посреди пляжа? Григ, куда ни шло, но Лист... И рояль, заметь, фиолетовый, не какой-нибудь желтый. А фрак на ней — изумрудного цвета. Видел ты подобный наряд на даме? Я — нет. А ниже фрака что? Нагишом! Без порточек. Даже без чулок. Проебла гардеробчик. Пажи болтаются на ветру погремушками. Тоже, доложу я, неспроста. Змеиная уловка: предупреждающий окрас и гремучий звук. Любуйтесь, дескать, издали, но — ни, ни! Потому... Что?

— Что, блять?

— Да пораскинь мозгами. 

— Байк, двести километров в час, встречная полоса, раскинутые мозги. Меня тошнит! 

— Возьми «Взлётную». Да не жуй, рассасывай! И попутно осиливай аббревиатурный ребус: фиолетовый рояль, изумрудный фрак, голая наполовину дама... Ну?..

— Есть заглавная буква А в ребусе?

— А как же! Как раз напротив дамы. 

— Тогда — ФИГА.

— Браво! И, заметь, как иезуитски обойдены острые углы. Лицемерка. Ну, да мы сами с усами. Пожалуй синонимы к фиге. 

— Дуля, кукиш, шиш, хрен, хер, хуй... 

— Стоп! Ты понёс чушь, глотай «Взлётную». Итак, конечная станция, машинист с помощником бегут в хвост состава. Реверс. Как думаешь, кто подтибривает куски на этом замкнутом на самого себя пути, сбирая в котомки дули?

— ???

— Хорошо, зайдем с тылу. Вслушайся... звук из-за холма... ась? 

— Стон... Будто крепостных секут. 

— Салтычиха. Это она. Этот стон... заканчивай строфу. 

— У нас песней зовется. 

— Точно! Так кому шиши-то?

— Керзону? 

— Шнеерзону! Вторая попытка.

— Народу?

— Ах, молодцА! 

— Ламца-дрица гоп ца-ца!

— Поздравляю, тебя чуть отпустило и ты — в теме. Теперь, о Салтычихе. Она не смеется, она ржет; она злоупотребляет словосочетаниями «благо народа», «борьба с коррупцией», ест урюк прямо с косточками и беспардонна до неприличия: может засвистать как ломовой извозчик в самое ваше ухо. В округе у всех пробиты барабанные перепонки. Глухи, что пни. Слышим — я, вы, он, она. 

— Вместе — целая страна! 

— Я тебя расцелую! 

— А кто — Он?

— О нём чуть позже. Пока — о ней. Важнейшая частность: обожает нюхать у себя подмышками. Выбирает, по преимуществу, левую. Оттуда несёт углеводородами. Скосит глаза, как кот на часах Павел Буре, и — вправо-влево (не подглядит ли кто), приподымет руку, и тут же залезет носом, а то и лизнёт.

— Такая барышня... Неужели, так-таки — лизнёт?

— Знаю наверно. Понаблюдай и убедишся сам. Вон-вон... начинает... Да не пялься так нахально! Всюду сексоты. Каты раздавят тебе яйца в слесарных тисах. Смотри через пальцы, будто любуешься Солнцем.

— В небе — цинковая Луна, а под ней свинцовый океан.

— Это картинка из апокалипсиса: цинковое Солнце, обнимающее свинцовые воды. Это пройдет. Глянь на барышню.

— Да-да, лижет. 

— И как тебе сударыня? 

— Прекрасна! Что-то в ней есть... изюминка. 

— Изюминки. Их две. Одна в промежности, полноценный пенис... Не выпучивай глаза, такое встречается у дам. Вторая изюминка — состояние. Богата отчаянно. Этот пляж, маяк, тот вон холм, за которым секут народ, особняк на его вершине и всё, всё, всё, — ее собственность. Де-юре. Истинный владетель — Он. 

— Её половина? 

— Пара к сапогу. Гадёныш. Прожорлив, как утка.

— Вижу.

— Манду рыжу! Это галлюцинация. Голограмма. Пять глотков отвара из Psilocybe не шутка. Не верь глазам своим. Он невидим и имя ему — легион.

— Он бог?

— Он бессовестный смертный, припавший к кормушке. Он может подхватить триппер или сдохнуть от рака. Но он заправляет всем, то бишь, ею. Пользуется наотмашь. Когда захочет и любым способом. Ежесуточные затяжные коитусы. Невероятное либидо! 

— Молод? 

— Ошибаешся, стар. Вот где загадка-то! Стар, как вечный жид. Но тот — ветх и безобиден, этот же — кровь с молоком в оболочке из легированной стали. Интернационален. Наглец, каких мало. И, что важно, доморощенный. Ретортный гомункулус. Достиг половозрелости фантастически быстро, залез пятернёю в гульфик и тут же предъявил шею гусака ей — вот, дескать, каков! Она зарделась, прикрылась берёзковым рукавчиком, а кавалер загасил сигарету о каблук и разом подмял сударушку. Та не сопротивлялась, хоть и пыталась имитировать на публике рвотные позывы. Кокошник укатился в лопухи... Дура простоволосая! На реплики смельчаков: «Кому даёшь, ядрёна вошь!» ответила заказными убийствами. Их союз принял цивилизованный вид. Время от времени роли менялись. Она всаживала в него — многоипостасного — с размаху член, слышалось взаимное покряхтывание, затем, на манер метательной машины, взводился её скипетр, и... ап! — летел шматок регенерирующего целого куда-нибудь в Краснокаменск шить верхонки. В угоду и на потеху плебсу. Так надо, чтоб плебс не ворчал. Суть же спайки не менялась: ебли друг дружку, а деньги в кружку. Толпе другой раз швыряли меди с Красного крыльца... Но тебя не делёжка интересует, знаю. Ты не из тех, кто «ужмытопосправедливостивсёподелим!», не того поля голубика... Без обид! Знаю — гетеросексуален. Любишь варёное вымя?

— Запаха не выношу. 

— А в паутину лицом?

— Прекрати, блять!

— Да, так вот. Ты, полагаю, мучаешься. Вглядываешся со своего брега — через пропасть — туда, где оборванцу Роде Раскольникову майор полиции (майор!) предлагает чаю, и соотносишь сие хлебосольство со случаем недавней давности, когда в участке г. N двое пьяных полицейских уместили доску на живот беременной женщине (пришла жаловаться на мужа-изверга), и на тех качелях укачали ее и плод до смерти. Крылатые качели. Гм... да... тьфу... Я понимаю тебя и твою плюшевую зависть моему времени. Но, уверяю, двести лет назад я, как и ты, глядел в прошлое с тоскою. «Ах, проказник ты этакой! Ступай вон!» Так пенял мельник разбойнику в лесу. И ведь ретировался разбойник! Читал я Гофмана и плакал от зависти: не тати были — херувимы! У всякого времени свой шкилет в шкафу. Вот ведь компот-с. И из поколения в поколение компот всё гуще. Эволюция. Семью семь?

— Двадцать семь.

— Холодно. Стало быть, продолжим. 

— А вот... а вот... о чём, бишь, я хотел... А! О кружке, куда деньги. То есть, не о кружке, ну ее на хер! а... можно, я тебе на ушко, ибо — каты с тисами, а у меня яйца не казенные.

— Валяй, у тебя свежее дыхание.

— Упссш...

— Ну, разумеется! И я за то! 

— Совокупляйся хоть с ежом! 

— Да хоть со скунсом! 

— Но дай же жить, из конца-то в конец! 

— Да, блядь!.. Ты жив, друг мой? Чудится мне, сейчас тебя понесет.

— Я жив, нахуй! Да что же это такое-то! Революция, военный коммунизм, война, продразверстка, репрессии, война, репрессии, 6-я статья, хер знает что, перестройка, рыжая приватизация, ГИБДД, взятки, взятки! ЖКХ, суки, суки! Здравоохранение! переложи геморроидальные шишки картошкой и терпи боль! Душили помощью малому бизнесу: отстегни за вывеску «Парикмахерская» кусок в месяц! За одно лишь слово, намалеванное на фанере у входа в колясочную. И платили девчонки, куда деваться. Уфф! Сельское хозяйство — в пизду! Армия — в пизду! Всё в пизду! Охуевший народ замер нарастопырку! Я же это помню! Ну не говно ли? Да Россия в состоянии мир на карачки поставить! Какая, к хуям, Европа с ее уровнем жизни? Россиянам не нужны чужие карачки, дай же жить нам! С семнадцатого года покою нет — семьдесят лет гадства плюс двадцать лет блядства!

—Тссс... Это в прошлом. Семью семь?

— Сорок семь.

— Уже теплее. Уже желтеет цинковая Луна. Уже свинцовые воды отливают живой синевой. Это добрый знак тебе. И пришла пора мне. До встречи.