У попа была собака

1

— Шаркузиев!
Из тулупа, прислоненного к воротам продуктового склада — ни гу-гу.
Мищенко прохрустел по снегу пятнадцать шагов, пхнул валенком мягкую горку.
— Спишь?
— Я ебаль такой спищь! — донеслось из овчинных недр.
Действительно, прикемарить в забайкальские минус сорок, чтобы скоротать время на посту, невозможно, пусть даже поверх шинели надет тулуп с воротником широким, как русская душа, а на ногах пимы — тяжелые, как русская доля.
— Вставай, смена пришла.
Овчина зашевелилась, стала вырастать, и образовался часовой Шаркузиев — малюсенький таджик с луноподобным ликом. Табельное оружие, припаявшись заледенелым ремнем к рукаву тулупа, болталось до того нелепо, что растеряло всю грозность.
— Принять пост! — крикнул Мищенко в ночь. Караульный подошел.
— Пос сдаль, — пролепетал околевший Шаркузиев.
— Сдаль, — передразнил караульный. — Печати-то не просраль?
— Становись, умник, — осадил бойца Мищенко. — А ты скидывай тулуп и — шагом марш с поста.
Мищенко обождал, пока таджик отойдет, потом предупредил:
— Смотри, Лапин, стуканёшь на него начкару, душу выну! Служи, воин.
Он догнал Шаркузиева.
— Ты, басмач, когда-нибудь автомат просрешь.
— Не, я его шуба пряталь.

2

— Байрамов!
— Я!
— Каримов!
— Я!
— Шаркузиев!.. Шаркузиев!!
— А?.. (его, видать, толкнули, заснул стоя) Я!
— Ррота отбой!
Будь на месте Шаркузиева другой курсант, не миновать ему наряда в кочегарку, но Мищенко — старшина роты из срочников — толком не ведая почему, благоволил этому чурке.
Вася Мищенко кондовый хохол. Потому и старшиной поставлен. Кого, как не хохла, надобно назначать куском в Советской Армии, особенно в таком подразделении, как учебка Внутренних Войск.
Полутораметровый Шаркузиев прибыл в часть осенним призывом. Он шел по команде в танковые войска, как низкорослый, но случайно попал в ВВ. Мищенко, только-только ставший старшиною после дембельнувшегося Сущенко, самолично выбрал его из четырех сотен призывников, которыми кишело помещение сборного пункта.
— Товарищ капитан, — доложил он ротному, проверив по списку причитающихся им людей, — одного недостаёт.
— Точно?
— Так точно. На лицо — девятнадцать человек.
— Вот, гадство! Кто отсутствует?
— Баймухаммедов какой-то.
— Ищи его. Живее!
— Баймухаммедов! Кто Баймухаммедов! — врезаясь в разнородную массу парней, заорал Вася, и пошел — вензелями — толкаясь и вопя: — Баймухамме-едо-ов!
— Я за него, — глумливо склабясь, отозвался славянин в фуфайке. В отворот его ушанки ухарски был всунут паспорт гражданина СССР.
— Ссволочь!
Таинственный бай пропал.
— Бери любого шурика, у кого паспорт на руках. Я договорюсь с комендантом, — приказал ротный.
«Вот тебя я и заарканю, — решил судьбу ухаря Мищенко. — Поползаешь гусиным шагом».
— Дай сюда паспорт, — потребовал кусок, отыскав мимолетного знакомца.
— Где ты его видишь?
— В шапке торчит.
— А-а... Так это справка об освобождении, — призывник выпростал из кармана фуфайки здоровенную клешню, одетую в татуировки, как в перчатку, сгреб паспорт и положил за пазуху.
Вася плюнул и отошел.
У стены, к тёплым радиаторам прильнул табунчик бабаев. Сыны востока, обряженные в невозможные одежды, расположились прямо на грязнущем полу, в ногах у каждого стоял полосатый сидор.
«Вот орехов-то с курагой деды нажрутся».
— Паспорта с собой?
Один из бабаев пролопотал что-то, и орда дружно вынула документы, аккуратно завернутые в тряпочки.
— А у этого? — Мищенко кивнул на малюсенького человечка, свернувшегося калачиком и спавшего.
Соню растолкали.
Природа импульса, формирующего приязнь между людьми различна. Одних сражает голос, других — фактура, третьих — одежда... в лидерах же, безусловно, лицо. Сотни людей прошли бы мимо этого лица, не оглянувшись. А между тем, оглянуться было на что. В разбуженном бабаёнке Вася узнал пупсика — игрушку из детства — чуть состарившуюся, потемневшую от времени, но — её. С теми же щечками, уютно упрятавшими носик, с той же милой складочкой на шее, с теми же добрыми глазами. Когда позже выяснилось что Шаркузиев детдомовец, Мищенко задумывался иногда, отчего взгляд его пестуна так разнится с выражением глаз тех сирот, с которыми довелось ему однажды встретиться.
Это был футбольный матч. Будущий кусок ВВ отдыхал в пионерском лагере «Гайдар», в километре от которого располагался лагерь «Смена» — летние квартиры Томского детдома. Смена оказалась еще та. Одного возраста с юными гайдаровцами, детдомовцы смотрелись годами старше. Во время матча они норовили навернуть пыром по голени, выдыхали на ухо перегоревшим табаком: «если выиграете, вам пиздец», Васю же поразили глаза — карие, серые, зеленые... — разноцветные колючие стены, пробить брешь в которых представлялось немыслимым. Он осознал это годы спустя, а тот раз испугался не грядущей расправы (которая состоялась), а их глаз, где, как ему тогда показалось, не плескалось ничего человеческого.
— Паспорт есть?
— Есь.
— Бери мешок, иди за мной.
— Нету мешок.
— Хватай любой.
— А?
— Бери, говорю, мешок, какой понравится, у них все равно отберут.
— Нее... цузой низя.
— Ну, ты и урюк! Ладно, идем.

3

Дубак из Шаркузиева выходил бестолковый. С ноября по апрель он научился кое-как управляться с «Калашниковым», готовить куску жареную на сале картошку, которую называл «жариний хаш», кушать сало и смешно выговаривать матерные слова, значение которых едва ли понимал в полной мере. В одном лишь таджик достиг совершенства — в строевом шаге. Его суставы были обмазаны неким волшебным веществом — так вольно двигались конечности, а превосходное чувство ритма идеально синхронизировали отмашку с шагом.
— Песня, а не шаг! — похвалил генерал-лейтенант дневального Шаркузиева, когда тот сошел с тумбочки, шесть раз припечатал в намастиченный пол подошвами сапог и, отдав честь, доложил:
— Табарсь прапарси!.. — после чего замолк, забыв, что следует говорить дальше.
Пока командир полка смотрел белыми глазами в затылок разжалованного в прапорщики генерала и втихаря нашаривал в кармане валидол, высокий гость повторил:
— Песня! В московских учебках — и то не часто такое увидишь. — Потом повернулся к свите: — А вас, товарищ подполковник, этот курсант лейтенантом величает?
— Никак нет, товарищ генерал-лейтенант!
— И то ладно.
Инспекция покинула расположение роты, а Мищенко, прихватив ящик тушенки, душевно переговорил с фельдшером, и таджик отправился на недельку в санчасть пережидать бурю.
Когда это было? А случилось это в конце апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года, за двадцать дней до увольнения Мищенко в Читу — прикупить гражданскую одежду для отбытия в отпуск.
...Из увольнения старшина возвращался в такси.
— Где ночевал в городе? — спрашивал водила.
— В гостинице.
— Так, говоришь, в отпуск?
— Завтра.
— Даа... Отпуск, да еще в мае... Живешь-то далеко?
— В Томске.
— Погоны и лычки поменяй, когда в поезд сядешь, и фуражку скинь. Дембеля по домам катят, а ваш брат не в почете, глядишь — выкинут на ходу.
— Знаю. Я по-гражданке рвану, — Мищенко прихлопнул ладонью по свертку рядом с собой.
— Ну, держитесь Томские девки!
— Я женат, сыну четыре года.
— Да ну? То-то, смотрю, взрослый ты на внешность. Сколько тебе лет?
— Двадцать шесть.
Таксёр присвистнул.
— Что ж ты еще немного не побегал, до двадцати семи?
— Бронь с завода сняли.
Звук сирены потребовал прижаться к обочине. Мимо пронеслись милицейская шестерка и два уазика.
— В Каштак прут, опять резня, — сказал Мищенко.
— А на уазиках номера военные, не ментовские, — заметил водила.
...На КПП дежурный по части старлей даже не глянул на представленную Василием увольнительную, выпалил:
— В твоей роте у курсанта автомат махнули, уснул на посту.
— Кто уснул?
— Шаркузиев. Доложено в штаб округа. Если через два часа не найдем, доложат Москве, а там... — капитан провел пальцем по горлу.
— Каштакских шмонать надо. Это они, суки!
— Ну а кто ж еще. Бегом в расположение.
Беспокойное место Каштак. Налепились безобразные хибары вдоль берега безымянной речушки, аккурат напротив воинской части. И компот в Каштаке еще тот — химики, поселенцы... да разве ж преграда им дырявые заборы? Ползают, как тараканы, высматривают, где что плохо лежит, на ходу подметки режут, а тут — такой куш без призора: дрыхнет бабай, привалившись спиной к двери в учебные классы, а штуцер рядом прислонил, грех не умыкнуть.
...Эх, Шаркузиев, Шаркузиев... Что ж ты натворил, соня ты этакий! Упекли тебя сегодня до поры на губу, а кусок твой Мищенко стоит побитым псом в кабинете командира полка и мямлит:
— Да как же так, товарищ подполковник... У меня билеты на поезд взяты. И жене телеграмму отправил, чтоб встречала...
— И я новые погоны приготовил! Пока не найдем автомат, из части ни шагу! Дембелей — и то застопорили, а на них уже документы выправлены. Отпуск ему... Свободен!
Что было дальше? А вот что. Неделю особисты со спецами из МВД ставили на уши и учебку и Каштак, но калаш как в воду канул. Следом судили Шаркузиева, выездным судом в актовом зале учебки. Наказали, в назидание другим, примерно — восемь лет общего режима. И без пяти минут вертухай отправился в ближайший лагерь не охранником, а сидельцем.
— Пусть сидит, тварина! — обронил командир части. Третья звезда, изготовившаяся скатиться ему на погоны, надолго завязла в небе. И еще он отменил свой приказ об отпуске Мищенко.
В тот день Вася куда-то пропал после обеда, и заявился в расположение роты перед отбоем.
— Лапина ко мне, — бросил он тумбарю.
— Сержанта Лапина к старшине! — заорал боец. — Кусок пьяный, — успел шепнуть он Лапину.
Лапин зашел в каптёрку.
— Звал?
— Подойди.
Он подошел.
— Нахера ты Шаркузиева в наряд записал, да еще на дальний пост? Я тебе что велел, когда в увольнение уходил?
— Не ставить его в караул.
— Я таджика с апреля в караулы прекратил наряжать, знал, что заснет. И ты, урод, об этом знал. Знал ведь, что задрыхнет бабай на солнышке? А?
Лапин ответить не успел. Страшный удар сапогом в пах пригасил сознание, второй — туда же — выключил его вовсе.
...Двумя сутками позже, ротный прощался со старшиной у тарахтевшего ЗИЛа:
— Ну, всего тебе, Мищенко. Охранником в лагере службу тащить не сахар, но все же лучше, чем лишний год-полтора в дисбате париться. Все, что мог, я для тебя сделал. Да и того б не было, не служи в зоне кумом мой однокашник. Авось, отсидишься там. Вернется Лапин из больнички, а тебя нет; а на нет и суда нет. Молись, чтобы он заяву на тебя не накатал. Я беседовал с ним. Объяснил, что второе кряду происшествие повиснет на часть, отпуск ему обещал, да кто знает, что у него на уме.
— Как он?
— Каком книзу. Не яйца — синие мячи. Натворил ты дел... Кого посоветуешь вместо себя? Коваленко?
— Прохоренко.
— Да он же тупой.
— И исполнительный. Идеальная смесь.

4

Автозак въехал в лагерный шлюз. Прибыл этап.
— Первый пошел! — командовал старлей в проём стального ящика. — Второй пошел! Третий пошел!..
Шаркузиев шел седьмым. Увидев в оцеплении Мищенко, он радостно вскинулся, но тут же сник под его взглядом и потрусил куда положено.
...Вот уже месяц тянет Василий Мищенко лагерные караулы. Осень. Здесь, в зоне, бывший старшина никто — ноль, который закатили в ночь. Эх, ночи вы ночи... до чего ж вы нескончаемы, забайкальские ночи. Пять метров высота наблюдательной вышки. И нет, чтобы Васиным мыслям еще выше — к звездам устремляться, к вечному... но несутся они на за запад, к жене, которая в любую пору легко пахнет ландышем, к сыну, к пятистеннику с остекленной верандой, к курам, гусям, поросятам...
«Хоть на денек бы домой. Хоть на час. Мочи нет глядеть на уголовные хари! Зайди кто в запретку, стрельну, как собаку! Чего этих тварей жалеть. И — отпуск. Да кто ж под пулю полезет...»
И на что взрослому человеку приходят в голову такие мысли? Он же ими распорядится, он их выстроит по порядку и примет решение.
Следующим днем Мищенко улучил момент в перекуре, сказал Шаркузиеву:

Завтра к концу смены выдвинься из локалки к дальней правой вышке. Там есть лаз для перекида, я покажу сверху. Чай тебе скину, обменяешь на что-нибудь.
Чай! Дороже денег в зоне чай. За ним хоть в омут.

Вася видел, как таджик направился в левый угол рабочей зоны.
«Урюк тупой!»
Но бабай понял ошибку, и скоро Вася увидел его, шлепающим куда надо.
«Давай, милый, шагай!»
Мищенко вынул из кармана пачку чаю.
«Три слона», весом в двести граммов, увлекая за собою капроновую нить, полетели вниз, и приземлились на контрольно-следовой полосе.
Шаркузиев подошел, запрокинул голову. Вася пальцем указал место, где в заборе пара досок висело на верхних гвоздях, и дослал патрон в патронник.
КСП — штука не узкая, к тому же вспаханная и пробороненная, не разбежишься. Мищенко знал: времени у него достаточно.
Таджик раздвинул доски, влез в запретку, и направился подобрать гостинчик. Васю рассмешило движение Шаркузиева поймать пачку чаю, когда она вдруг оторвалась от земли и устремилась вверх. Бабаёнок подпрыгнул за ней, но ладошки вхолостую шлепнули воздух. Он широко улыбнулся, принимая это за игру, и той же улыбкой встретил Васин окрик и предупредительный выстрел.
«У попа была собака, он ее любил. Она съела кусок мяса, он ее убил», — мягко выстелилась в Васином мозгу детская песенка.
Тут же, на противоположные края этого покрывала тяжко свалилось два вскрика:
«Не убивай!» и «Убей!»
Мищенко внял тому, который был короче: он чудно пах ландышем.