Интервью

Александр. Санёк. Санила. Шурик. Либо Иваныч. Это всё про меня. Про Александра Ивановича... Тут особое внимание... Барабанная дробь... Готовы? Александра Ивановича Гроздьева. Что тут особенного? Согласен, ничего такого. Просто запомнить фамилию дано не всем. С ушами, видимо, проблемы. Или с умом. У них. Вот для них я Гвоздев. Гвоздь. Если бью, то словно в крышку гроба. Если меня злить. Если... спьяну. Да, могу приложиться. И приложить. Кулак у меня тяжёлый. Не смотрите, что худой. Не качок. Но жилистый я. Жи-ли-стый! И жене моей объясните, твою за ногу. Ладно, всё. Виноват я перед ней, короче говоря. Терпячки у меня нет. И у неё. Это ладно, время пройдёт... Приедет, в общем, куда денется. Тёща её до пенсии кормить не будет.

Стоп, а это не она ли? Сигналит кто-то за оградой. Шарик щаз цепь порвёт. А я его кормил сегодня? Время обеденное. Так, курей выпустил, борова накормил. Ша-а-арик, блин. О-о-ох, бедолага! Сейчас узнаем, кого там черти принесли.

Так, «Нива» здесь. Так... «Тихо! В будку! Молодец!» Так, щас узнаем. О-о-о! Здрасьте, сам глава района пожаловал. И два мужичка с ним каких-то. На двух машинах прикатили. Тойота — Федькина. Ну как Федькина. Мы с ним в одном классе учились. Только вот я до Иваныча дорос, ха-ха-ха, а он — до Фёдора Константиновича Макарчука, овации желательно.

Вторая машина с надписью «Вести-Хакасия». Уж не телевизионщики ли потеряли кого. Я кого-то там разыскивать не буду. Хватит с меня.

— Открывай калитку, гости приехали, — взялся меня тискать Федька. Ну как Федька... А, ну да, пардон.

Жму всем руки, новые люди — это ж интересно. Может, картину решили приобрести? Их есть у меня.

— По твою душу, Александр Иванович!

Вот прям так и сказал. Я ж подумал... Думал, не про меня речь, честно говоря. Сначала. Меня ж последний раз так называли в училище. Когда диплом вручали. Стал я тогда дипломированным трактористом. Теперь уже и на сварщика выучился. Строительные дела освоил. Уж лет тридцать прошло. Или меньше? Но... Но тут-то деревня. Не храм знаний. Не ДК, ё-моё, какой-нибудь. Даже оглядываться начал. А чего оглядываться, улица пустая, как... Будто корова всех языком слизала. А Федька так и шпарит:

— Вот и пробил твой звёздный час. Из телевидения к тебе пожаловали. Видел, какую честь тебе оказали? — последнюю фразу шепнул на ухо.

И всё кивает на приезжих. Один невысокий, второй... Второй покрепче будет. С пары ударов не уложишь. Да и высокий. Оператор, наверное. Точно, штатив достаёт из багажника Лады Гранта. 

Федька отвёл меня в сторонку:

— Ну ты понял, что за люди к тебе приехали? Журналисты с республиканского телевидения. ГТРК. О себе расскажешь. Я им сразу сказал: героя лучше не отыщите. Так или нет?

— Нет. Не так, — чего-то вдруг я испугался.

Нашли героя. Третий день в запое. Или четвёртый?

— В смысле?

— В коромысле. Герой... Вы чё? Ребят! Федь... Фёдор Константинович, ну ты же знаешь. Какой я пример для ребятишек?

И руки ему показываю. А они, с-суки, не дрожат. Утром просыпался — дрожали, а сейчас... Вот как назло.

— Причём здесь ребятишки? Твой уже в армии. Должен вернуться. Такого парня воспитал! Спортсмен, книжки пишет. Ты о чём?

— Ну как... Мы же... Все... Того самого... Ну как бы сказать... Без пафоса если... Дети же телевизор смотрят... Должны ж пример мы... Для всех... Показывать, в общем. Так или нет? А я?

— Да вы не переживайте, — шагнул ко мне журналист с микрофоном.

Коротко стриженный. В очёчках. Интеллигентный. Но голос уверенный.

— Меня Иваном зовут.

Твою за ногу, прям как моего батю величают. Ниже пояса бьют, черти окаянные.

— Мы грант получили. Нужно рассказать о людях труда. Вот мы сюжет о Н-николае...

— О Николае Звереве, — подсказывает ему Фёдор Константинович.

— Николая Зверева уже отсняли, — уверяет корреспондент. И смотрит на меня преданными глазами.

— О Звере? — вспоминаю я Колькино прозвище. — У-у-уф... Так он заслужил! Он же не человек... Он зверь просто! В смысле... это... работает как зверь. Мы ж с ним вместе. Это всё правильно. И н-не пьёт уже.

И тут я решил нашего главу села телевизионщикам подсунуть. Уж лучше про него, ей богу.

— Вы к Семёнычу заедьте! К главе нашему. Видели, какой парк для людей отгрохал? Качели, турники, волейбол... «Саяны». Всё как надо! Двадцать лет тишина, хоть бы кто и что. Сколько их сменилось! А он... Взял и тоже получил грант. Чем вам не герой?!

— Мы в курсе, — объясняет Иван. — Мы рады за вас. Знаем, что победили в конкурсе. Приезжали, снимали, всё было замечательно. Но сегодня мы приехали к вам. Понимаете, да? Сегодня вы наш герой, — и оглядывается на оператора.

Оператор уже телекамеру установил на штатив. У-у-у, аж жарко стало... Зря ветровку надел.

— Герой? Я? — уже нет сил вразумлять, мямлю что-то.

— И это говорит сварщик пятого разряда. Человек, строивший Тайшетский алюминиевый завод, — возмущается Фёдор Константинович.

— Когда это было...

— А церковь Алексею Федоскину кто помогал строить? Дед Пихто?

И смотрит на меня так, как будто я ему что-то должен. Едрён батон, ладони теперь уже вспотели.

— П-помогал. Так... — вот оно спасение. — Так вот про Лёху и напишите. Расскажите! Заслужил человек! На свои деньги! Такую красоту отгрохал! Храм построил! Храм! Видели?

— Видели, замечательный храм, — тормознул меня корреспондент. Я ж готов был им всю красоту показать, чуть не рванул.

— Алексей... Твой Алексей... Как бы помягче выразиться... — взялся подбирать слова Фёдор Константинович. — Ты же его знаешь! Сел в уазик... Только его и видели.

— А Маринка у него? Не баба, а золотые руки! Ты видел, чего она дома наворотила?! А мастерская, инструмент какой! А этот... Станок... Новьё!

— Ты это брось!

Федька явно начал выходить из себя.

—  Я вас предупреждал... А вы говорите: не приезжай. Клинический случай! — многозначительно глядит на корреспондента. — К тебе люди приехали! Ты меня слышишь? Ты чего кочевряжишься? Не герой он. Ты прошлой зимой ребёнка из речки вытащил! Димку Штыгашева! Чуть ласты же не склеил! Прости ты меня за бедность слога... Было такое?

— Да я ж кривой был! Я выпивши был, понимаете?! — объясняю уже телевизионщикам. — Думаете, я бы трезвый полез? Вода ледяная. А он провалился... Я ж бух... Кхе... Пью-ю-ю я. Пьющий я человек. Как меня жена терпит... Святая женщина!

И тут Фёдор Константинович петухом на забор взлетел. Я образно выражаюсь. Как-то так встрепенулся! Словно нашёл ответы на любые вопросы.

— Кстати, ты про жену расскажи. Как ты с ней познакомился? — и улыбается, зараза такая.

С козырей зашёл, подлюка!

— А как вы с ней познакомились? Это же интересно, — корреспондент микрофон тычет под нос. Машет другой рукой оператору. Оба встрепенулись словно коршуны. Э-э-эх, почуяли добычу.

— Фёдор Константинович не рассказывал? — опять я заюлил.

Корреспондент глянул на меня преданными глазами:

— Может, с этого и начнём?

— Может... Да ерунда всё это... — вяло сопротивляюсь. — Во сне она мне приснилась. Увидел и...

А у самого мысль: Наталье приятно будет. Сколько вытерпела от меня? А как тут не запьёшь? Заказов столько, что невпроворот. Даже кони от работы дохнут. А я не ко-о-онь. Как простому человеку ещё расслабляться? Есть, конечно, отдушина! Резьба по дереву! Картины. Так ведь... Где время-то отыскать? Как не запить? Только после этого и берусь за резцы, кисти. Так это крохи. А когда ещё?

— Сделайте шаг вправо. И чуть боком. Нормально, спасибо, — командует оператор.

Встал, получается, на фоне дома. В смысле на фоне палисадника. А он у меня какой?! Кхе... Хорошо бруски купил толстые, длинные. Сетку-рабицу натянул. Цветочки резные присобачил. От каждого цветка рейки идут. Пять на двадцать. Туда-сюда. Сюда-туда. Как ромб получается. А их тут пять. Голубеньким покрасил. Цветы — красным. У каждого четыре лепестка. Взял двадцатку. Доску, в смысле. Двух штук хватило. Напилил шестнадцать квадратов, резцами прошёлся. Наждачкой шлифанул. Раздухарился, конечно, соседей не обидел. Ай, денег, сил не жалко, зато красиво.

— Какие у вас тут цветы! — подмасливает Иван. — Об этом мы тоже поговорим. И о ваших картинах. Вы же давно занимаетесь живописью?

— Рисую в смысле?

— Вы же пишите картины?

Так и сказал. Юморист.

— «Пишите картины», ха-ха-ха. Я же не Шишкин. И не Айвазовский. Вот те картины писали. Отец мой увлекался. «Последний день Помпеи» видели? А «Итальянский полдень»? Ещё эту... Там запорожские казаки турецкому султану писали. Один в один. А я... Именинникам дарю. Иногда покупают. У меня природа, в основном, дома, животные. Портреты — не моё. А природу я люблю. И эти... резные дощечки, колотушки, панно... Вырезаю, в смысле. На шкатулки много времени уходит. Это уже для себя. Икону сделал. А батя мой ещё календари вырезал.

— Не снимал? — взгляд корреспондента на оператора. — Нет? Ладно, — недовольно качает головой. — А теперь расскажите... Антоха,  готов?

— Работаем, — кивает оператор.

— Да щас покажу, — вдруг чего-то я расчувствовался. Стоять бы на месте, а я в ограду ломанулся.

— Заходите, чего мы в дверях-то стоим? Щас я вам и мастерскую покажу. Мою избушку. Бригаду отцовскую расформировали, а её... Не бросать же! На растерзание вандалов. Батя её и выкупил. Сижу там вечерами...

— Видел я твою избушку, — ошарашил меня чей-то смех.

Открываю глаза. Толян? Кудрявое существо в затасканном пиджаке. Это, без всяких сомнений, Толян. В кресле сидит около дивана. Собутыльник мой. Как жена говорит. А он — единомышленник. Как говорю я. Да, это точно он. И картина моя на стене. Или не моя? Нет, она: «Село Матур. После дождя». С могильной горы рисовал. Речка Кулява. Мост. Школа вон новая. Парк отдыха «Саяны» ещё новее. На месте старой школы. И церковь! Как на ладони. А купола! Ишь как горят на солнце! Выбрал удачный денёк. У-у-уф, можно выдохнуть. Со-о-он, выходит. Приснилось всё. Ну и дела. А я-то в штаны наделал! Геро-о-ой! Смех и грех.

— Во сне начинаешь разговаривать. Смотри, не к добру это! Натаха спалит! — и улыбается своей небритой рожей. — Ты вчера во скока лёг? «12» досмотрел? Справедливость восторжествовала?

Если бы я помнил. Но фильм «12» точно досмотрел. Давно собирался.

— Вопросы у тебя, молодой человек, — недовольно его оглядываю.

— А ты кому там чё показывал? — хихикнул. — Агата Муцениеце приснилась? Наталья, я ж тебе объясняю, не поймёт.

— Ты чё-то шибко весёлый. Опохмелился уже?

— Да, у тебя осталось...  Пригубил. Эскюзьми! Извините, простите, как говорится, сударь.

— Бог простит, — выдыхаю тяжело.

Тоже надо бы пригубить. Состояние-то швах. Или не надо? Или хватит уже? Который там день пошёл?

— Слушай, у меня... этих... корреспондентов точно не было? Ты давно здесь? — ощупываю взглядом зал.

Телевизор, стенка, ковёр на полу. В зале негде прятаться. В спальне искать? В детской? О-о-ой, крыша едет. Пытаюсь встать, чтобы заглянуть на кухню. Ноги слабые. Не сейчас.

— Кого? Чего?

Кажется, он подрёмывает.

— Телевизионщиков, говорю, не было? — пытаюсь разбудить.

— Теле... кого? Телепузиков?

— Вспомнил. Когда это было? Лучше «Смешариков» посмотри. Те-ле-ви-зи-он-щи-ков, говорю. Интервью у меня брали.

— У тебя? Интервью? А чё хотели?

— Чтоб я им про сон рассказал. Я ж Наталью во сне увидел. Вот как тебя. Приснилась она мне. А потом встречаю... На улице. Мама дорогая, как живая! Села со мной рядышком. Или я сел... Короче, не так важно. Это дело интимное, Толян. Ещё бы я им про такое рассказывал.

Толян неожиданно поднялся с кресла. Засуетился вдруг по комнате. Бросились в глаза его дырявые носки. Хоть спортивное трико целое, и то ладно.

— Ты, Иваныч, совсем уже... — для убедительности замахал руками. — После того, как тебя зимой из речки выловили... Кодируйся, что ли. Журналисты ему мерещатся. Они к Семёнычу в лучшем разе приезжают. Или на открытие парка. Храм ещё снимали. Так это ж событие! Со-бы-ти-е. Ты-то здесь причём, ё-моё? Кодируйся давай, в натуре.

— С тобой закодируешься. А что, ко мне журналисты... — сел я на диване. — Подожди... А чем я хуже? Не, чем я хуже? Чё-то надо, все ко мне. Так или нет?

Голос мой изменился. Заводиться я начал. Толян, как человек бывалый, мгновенно свалил на кухню. От греха подальше. По лезвию ножа он уже взялся ходить. А нервы у меня слабые.

— А что я такого сказал? Ты в районе лучший сварщик. Тебе бы не пить...

— А тебе? Ты в строительных делах лучше меня шаришь.

— И мне. Согласен! Только давай завтра. Лады? У тебя же ещё осталось... В холодильнике... Я видел... Ты будешь?

— Я подумаю...

Послышался звук открываемой дверцы холодильника. Череда звуков. Явно что-то вытащил, поставил на стол. Что-то зашуршало. Было что-то налито в кружку. Сопение, кряхтение, бормотание. Опять зашуршало. Закусил. И всё это уже не сон. К великому сожалению.

— Верно. Это ты хорошо придумал. Главное, Иваныч, вовремя тормознуться. Да? Правильно же говорю, и-ик?

— Не Иваныч, а Александр Иванович. Гроздьев! Гро-з-дь-ев. Прочитать и расписаться.

— Понял. Принял. Обработал, — выглянул из кухни Толян. И отдал честь.

Клоун!

— К пустой голове... Сам знаешь... Так что запоминай.

— Я запишу.

— Ручку выдать? Так я и поверил. Но для тебя... Ладно, так уж и быть... Для тебя сделаю исключение. Как для участника Ледового побоища. И это... Паузы между рюмками не забывай делать.

— Слышишь? — вдруг бросился к окну Толян. Ломанулся через весь зал. Аж напугал.

— Чего?

— Не слышишь, глухая тетеря?

— Башка разваливается — издеваешься?

— Слушай, там кто-то... — пытался что-то увидеть за окном Толян. — Кто-то бибикает за оградой. Ни фига не видать. Натаха, по ходу, приехала.