Боевое радиолюбительство –5
Боевое радиолюбительство —5
Первое апреля 1979 года для меня было не только днём смеха (да и смеялся ли тогда?) но и первой точкой отсчёта «прыжка во взрослость». Ровно четверть листочков календаря цвета хаки остались позади. Вроде бы такие же дни, как дни в гражданской жизни, но, как бы сейчас сказали, со своими профдеформациями. Некоторые пролетели бесследно, про иные же, оставившие шрамы снаружи, а особенно внутри, сейчас тоже пишу с улыбкой. Всё таки, хорошее свойство памяти — сохранять светлое и ретушировать чёрное, в перемешку с кроваво-красным, хотя такой корриды уже не было.
На сто дней до приказа дембелям было сказано: не стричься наголо под угрозой гаупвахты. И что они сделали? Поймали Прохора и обрили наголо (но по договору, за магарыч, вот такая я продажная скотина!), я был их символом:
— У тебя же всё равно Щеглов — кореш!
Ну, кореш, не кореш, а слухи о моих ремонтах разлетелись быстро, и старшина с комбатом лишь давали наряды вне очереди, потому что знали: на губе у меня — санаторий.
Кстати, нам с Генералом дали чуть ли не вольную, даже не знаю, по чьему приказу свыше: свободный вход и выход в город в любое время суток. Был разговор обо мне, но кем бы я был, если бы не замолвил за дружбана слово? Так и сказал: На мне — все офицерские мафоны — телики, а на Генерале — связь, телефонная, прямая и громкая, ибо сам всё не успею. Генерал внешне и ухом не повёл, но иногда таки урчал очень самодовольно. Вскоре нас стали знать в лицо, и даже патруль не докапывался, ибо просто бздели, потому что «мы шли к командиру дивизии» или «к начальнику штаба дивизии», лютому айзеру, которого, как казалось, сторонился даже командир. И кто на свою голову, или что пониже их ватерлинии будет выискивать? Конечно, же мы борзели на глазах: среди местных появился «свой мастер». А там — национальностей, как в Вавилонской башне! Я был чёрен, с монобровью, и частенько лыс (понравилось!) Пиковая масть располагала особо. При знакомстве местные сперва спрашивали «какой нация?», а потом уже имя. Услышав, что русский, вообще расслаблялись, а вот между собою у них были свои постоянные подъёбки и тёрки...
«Ваня помнит-то, было времечко Знай сиди себе — лузгай семечки...» почему-то всплыло Розенбаума. Да, насколько же беззаботным было то времечко! Рядом с частью — пекарня и розлив молока по бочкам — молоковозам. Ты подходил, тебя встречали с улыбкой абсолютно незнакомые люди и просто так наливали молока, да хоть в пятилитровую баклагу, а рядышком презентовали душистый, ещё горячий, с переливчатой корочкой цвета спелого абрикоса лаваш. Они у них были на манер осетинских пирогов, только без начинки и поджаристей.
Однажды оживил телевизор у одной, по тем моим меркам, тётки, лет тридцати, она работала поваром в офицерской столовой. Стандартные расспросы:
— Откуда же ты такой умненький, солдатик?
— Из Ростова.
— Ба, земляк! Только я из области.
— Так и я из области...
И оказалось, что мы не только из одного села, и много общих знакомых, но и что она — бывшая ученица моего отца, которого любит и чтит до сих пор за его принципиально ровное отношение к отличникам и двоечникам. (Как я понял, Людка училась неважно, а какими ветрами оказалась здесь, и уже без мужа с дитём, я не спрашивал) О, нет, с нею у нас как раз таки ничего не было, кроме дружбы, кормёжки и периодических ремонтов, от розетки до телика.
Исхождению Бачка на гавно и зависти сослуживцев конечно не было предела, но то были их половые трудности, как говорит сейчас мой сын.
Справедливости ради надо заметить, что я не почивал на лаврах, а с увлечением придумал, а потом изготовил аппарат для проверки линий, воткнув его в корпус от убитого напрочь ВЭФ 12, взамен старой дороблы на колёсиках, какою пользовались раньше. Прикуриватель для сигарет в этой шайтан-машине был отдельной опцией. Я наотрез отказался изменять конструкцию, ибо она уже была готова. Ручку сверху убрал, сделал место под телефонную трубку, а сбоку присобачил два разъёма для наушников.
О, золотые мои эти два гнёздышка! Но по порядку. У меня в приятелях оказался прапор Серёга, молодой, юморной, и тоже радиолюбитель, и тоже поклонник рок — музыки. У него было колоссальное собрание: «Иисус Христос — суперстар, Пёпл, Назарет, Лед Зеппелин, Слэйд (привет, Альбертыч!) , конечно же Битлы с Роллингами и даже бесноватый Джефро Талл, до которого я тогда ещё недоэволюционировал.
Так вот, когда была возможность, я звонил Серёге, врубался в кроссы, соединения линий абонентов с АТС, отключал от линии станцию и подключал свой пепелац с наушниками. А Серёга пускал по этой линии на полчаса — час, как договаривались музыку из своей коллекции...
Через месяц с удивлением отметил, что этой франтоватой дудорге дали ход и воткнули её, как рацпредложение по... дальше многабукф, которые я не пытался запомнить, и оно вам не надо. В рацухе начальником разработки конечно же был Дудик, ну и два шакалёнка рядом: Градинар и новоиспечённая тварь, начальник узла связи старлей Фроликов...
О, потом я ещё рассскажу об этом кренделе...
Дудик получил 80 рублей, эти два — по 40, ну а мы с Генералом (линии то — его!) по 15. «На безрыбье то, и жопа — соловей!», как грицца.
Казалось бы, вопрос снят, а тут — та-да-да-дааммм! Из штаба СКВО запросили документацию. И с разработчиком...
В вагоне поезда Махачкала — Москва ехал лысый щегол — разработчик (как же не вовремя с дедушками получилось!) с пакетом документов, в какой-то нелепой парадке с деревянным идиотским белым ремнём и в уродских кургузых туфлях «по уставу».
Пакет был большой и с сургучными печатями. Солдатик, как идиЁт, ходил с ним и в тамбур покурить, и в сортир, поминая дурня с писанной тобой.
Вскоре, толстая, похожая на забытую в шифоньере моль, ещё и с бланшем под глазом, но очень душевная проводница сжалилась:
— Да чё ж ты таскаешь этот пакет? Давай, я у себя его положу, а перед Ростовом отдам...
Моя ты дорогая, слышишь? Если ты ещё жива, дайбох тебе здоровья! Эх, даже не спросил твоего имени...
Ростов встретил не гостеприимно. Сразу же на перроне меня принял патруль, а этим козлам докопаться до чего-то — «два пальца об асфальт». Тем более видно же — салабон!..
Как и обещал вначале, я не буду геройствовать и врать о погонях и возмездиях. Просто тупо подмёл всю их комендатуру со стрёмным линолеумом, постеленным у них, который ложился пидорской розовой пылью на мои уёбские ботинки...
Первым делом — в штаб.
Там меня встретил полковник Димедюк, мощный мужик с профилем Бисмарка, начальник моб-отдела. Несмотря на брутальную внешность, он оказался умным, с юмором и очень коммуникабельным:
— Из каких же краёв будешь, солдат?
— Так я — ростовчанин, тащь полковник.
— Земляк! Да мой ты дорогой! А кто это придумал?.. Ты??? А магнитофон не посмотришь?
— Да легко! Но... мне же завтра — в часть...
— Ха! Когда тебе от нас уезжать, это уже решать нам! Хочешь на майские праздники отдохнуть дома?
— ??!!!!!
— Сейчас принесу...
Вот сейчас пишу, и офигеваю: насколько просто и одинаково мы жили. Наверное это и было основной нормальных взаимоотношений. Он принёс дешёвую и наверное самую распространённую тогда балалайку: кассетник «Весна 306»!
— Товарищ полковник, да она у вас будет звучать лучше, чем с завода!
Как сказал когда-то франтоватый умница Саша Чёрный, «Дисциплина дисциплиной, а час в сутки и дятлы веселятся!» Так не мне ли, вчерашнему щеглу, стать весёлым дятлом? Я даже морзянку выучил! Так, от нефиг делать. Правда, в этом было что-то собачье, но чудок наоборот: Я мог работать ключом довольно быстро и внятно, как определили радисты, но вот принять ответ... Я склонял по собачьи голову, выставляя то одно, то другое ухо, и... нихуя не понимал. Там каждая буква соответствует не только точкам и тире, но и напевам, чтобы легче было запомнить. Три буквы моего имени означали: Юлиана Решает Айда. Мне это очень нравилось! Я мог отстучать любой текст, но понять, что ответили — не. Типа, как Виннету: «Хау, я всё сказал » и исчез во мгле радиопомех...
Однако, вернёмся в Ростов.
«Дома» был пир горой. Тётя Галя открыто меня называла сыночком, ей вторил дядя Жора, и какой я умница... а дорогая двоюродная сестрица от жёлчи всё более походила лицом на куриную жопу. Но под пиво, раки, а потом под густой шулюн из баранины с неизменным дядкиним коньяком, я уже любил весь мир, от Никсона с Картером до язвы сестры Светы и мудаков из привокзальной комендатуры...
Потом дядька сказал:
— Кентик, не трать время на это, я сделаю. Завтра заедешь к обеду на Дружинников в ателье, заберёшь магнитофон и отвезёшь своему полковнику. Просто мне сейчас надо ехать по делам.
Мы ещё веселились, а дядька исчез, традиционно окончательно захлопнув двери своей Волги подальше от окон самого нервного соседа.
В полдень в ателье меня встретили зарумянившиеся мастера, и под коньячный выхлоп поведали: «какой охуенный у тебя пахан!», и что магнитофон переживёт и хозяина.
Димедюк был тоже рад, даже не удивившись, что я в гражданке:
— Ну что, четвёртого — в честь?
— Так точно, тащь полковник! — просиял я.
Дядюшке было некогда, и я рванул на автобусе в родное село сам.
Та самая Ленка, которой я расписывал штаны, верно ждала меня из армии, но была немного обескуражена: Провожала меня с волосьями ниже лопаток, а тут — такое чудо! (Исколол ей все сиськи!)
Матушка ревниво ждала домой, а батяня с довольной улыбкой крякал:
— Ну надо же! И тебя, щалопая, считают за мастера? Ну ты только чаще пиши, мать то беспокоится...
— Па, да мне проще приехать, чем написать!
Наверное, любые ипостаси творчества сходны в одном, как намного позже сформулировал Сергей Бодров: «Надо верить в то, что ты делаешь, любить то, что ты делаешь, и делать то, что ты любишь.»
Можно подойти математически к композиции картины, вычислить, какой цвет возникнет в мозгу у зрителя при виде двух-трёх рядом лежащих цветов, и «выдалбливать», как выражался Жорж Сёра по сантиметру картину, своим пуатнилизмом, а можно, как Ван Гог, всю энергию и часть своей жизни щедро бросать на холст. В любом случае выйдут шедевры, но пути к ним абсолютно разные.
Так же и в литературе. В отличие от «ёбарей-теоретиков», не написавших ни строчки, но рассуждающих о размерах и половых принадлежностях клаузул, имеющие дар писать, просто создают поэзию. К чему это я? Может это и не корректно, но ваш покорный слуга, так же, в душе не чая, в какую дырку встрянет электрон, или как называется правильно какой-то мудистор, просто чувствовал и знал, чем помочь технике. Иногда задумывался: А не пойти ли во врачи? Но нет. Разобранные человеческие механизмы у меня вызывают отторжение на физиологическом уровне...
За сим, дорогие мои, прикроем и эту страничку.
06"08"26 © ПRO
Фото: Старое название Буйнакска — Темирхан Шура, как говорил ранее. А вот, чтобы это написать арабской вязью, пришлось тогда побегать.