Смерть скупого рыцаря. Глава 1. Творческие люди (1/7)

Пролог здесь https://alterlit.ruundefined

Старший следователь Федор Петрович Зубов сидел в четвертом ряду Камерного театра и смотрел, как копошатся на сцене его подчиненные в поисках микроскопических деталей преступления. Лицо шефа не выражало ничего, кроме ненависти и отвращения. Впрочем, как и всегда. Федор Петрович придерживался мрачного взгляда на жизнь, благодаря чему быстро поднялся по служебной лестнице. Оно и понятно: оптимист заведет неизвестно куда и обязательно наебнется, а человек трезвый уже находится неизвестно где и никуда не торопится, ему можно доверить людей и важные дела.
— На лице мертвеца застыла гримаса ужаса, — доложил, вставая с колен, судебный антрополог Сергей Кравцов, депрессивного вида толстяк, претендовавший на родство душ с шефом.
Федор Петрович вынул из ушей наушники и уставился на него вопросительно.
— Предварительно — инфаркт миокарда, — неуверенно ответил Кравцов.
То же самое двумя часами ранее сказал врач скорой. Майор Зубов зевнул и сосредоточился на младшем следователе Юровой, изучавшей под лупой горсть монет, на которые был обращен взгляд покойника. Ни монет, ни лупы, ни лица девушки старший следователь не видел, а видел только ее круглый зад, затянутый в черную средних размеров юбку.
— Что там? — спросил шеф.
— Похожи на настоящие, — ответила Юрова, не поворачиваясь.
— И?
Она сделала паузу.
— Отпечатков пальцев нет.
— Шарада! — пронзительно запищал шеф. Когда он смеялся, его сиплый бандитский голос превращался в детский писк. И сам он в этот момент напоминал новорожденного младенца, заливающегося мучительным плачем. Его лысая голова покрывалась морщинами, по широкому выпуклому лбу тек пот, узкие глаза закрывались, и без того маленький нос как будто расплющивался, маленький рот капризно приоткрывался, плечи двигались, словно желая от чего-то освободиться. Он старел лет на тридцать. Это было невыносимое зрелище. Для всех присутствующих за исключением Натальи Юровой. Она резко встала и улыбнулась шефу.
— Творческие люди, блядь! — начал расходиться тот. — Их продюсеры нахуй посылают и они свои сценарии в реале разыгрывают, чтобы добро не пропадало! А мы, блядь, разгадывай, с ебаными журналистами и со всем тупым народом, которые им верят.
Между тем невысокий, но атлетически сложенный сержант Сидорчук продолжал заниматься своим делом.
— Чего-то здесь не хватает, — промолвил он, глядя на труп.
Егор Сидорчук отличался редкой проницательностью, поэтому коллеги отнеслись к его сообщению серьезно. Однако все части трупа были на месте. Как и все детали его одежды. О горсти монет было трудно судить, но едва ли сержант имел в виду ее.
— Дождемся заключения патологоанатома и закроем дело, — резюмировал шеф. — Нехер плодить яумамырежиссеров.
Вдруг за последним рядом послышался шорох, треск, из-за спинок кресел выскочил человек в толстовке и ринулся к ближайшему выходу. Майор и младший лейтенант бросились за ним. На улице никого не было. Так быстро добежать до ближайших домов он не мог, следовательно свернул направо или налево. Следователи побежали в разные стороны, намереваясь обогнуть здание. Не смотря на свой антиспортивный вид, майор Зубов бегал быстро, скорость лейтенанта Юровой не противоречила ее спортивной выправке, расстояние им предстояло проделать одинаковое, так как выход из театра на улицу находился в центре задней стены здания, соответственно встретиться они должны были у центрального входа в Досуговый центр «Мыслитель» (бывший ДК «Строитель»), принадлежавший колоритному предпринимателю Сергею Александровичу Чикунову и, помимо Камерного театра «Крот», включавший в свою структуру: концертный зал, спортивный зал, ресторан, бар и еще несколько помещений развлекательной направленности.

— Ушел, — констатировала младший следователь.
— Пойдем что-нибудь выпьем, — предложил старший.
В баре еще никого не было. Мужчина и женщина сели за столик и заказали бутылку сухого красного. На стенах висели картины в стиле магического реализма и документальные фото.
— Вот младший Старов, — указала на одну из них Наталья.
Федор Петрович неохотно оглянулся. Заросший волосами наркоман держал в руках победный кубок, справа от него улыбалась высокая женщина аристократической наружности, слева стоял такой же наркоман.
— Дарья Михайловна что там делала?
— Приезжала посмотреть дипломный спектакль сына, — ответила Наталья. — Он ставил «Скупого рыцаря». 
Старший следователь тяжело вздохнул. Опять эта пьеса. Он налил вино в стаканы. Следователи выпили.
— Лучшая дипломная работа? — спросил Федор Петрович. 
— Между дипломными спектаклями не устраивается соревнование, они ставятся не в самом театральном училище, а в профессиональных и любительских театрах, куда направляют выпускников. Игоря определили в молодежный театр «Зеркало», его спектакль решили заодно показать на конкурсе «Двоемирие», дирекция требовала принять в нем участие, а у театра не было ничего подходящего. Вот Игорь и убил двух зайцев — диплом защитил и конкурс выиграл. Жюри возглавлял Агасферов, он предложил режиссеру подумать о сценарии фильма. 
— Так это Агасферов на фото? — узнал скандального продюсера майор Зубов. — В прошлом году — эпопея с «Моцартом», теперь «Скупой рыцарь». У Старовых какой-то пунктик на Пушкине? Почему бы Чехова не поставить? Ты, кстати, была на «Моцарте»?
— Была на тридцатом, — ответила Наталья, почему-то покраснев.
— Жена на все ходила, — вздохнул майор. — Рассказывала про один из первых — война, окопы, пули свистят, канонада на заднем плане. Композиторы, писатели, скульптуры падают мертвые в окоп по мере называния их в пьесе. К финалу — гора трупов на сцене. Сальери и Моцарт ничего не замечают, но когда завистник должен был бросить в стакан яд, погас свет, раздался взрыв, затрещали пулеметы, завыла сирена, сверху повалились бревна. Финальные реплики и музыка раздаются откуда-то из-под завала. Моцарт, отряхивая сюртук, выбирается и идет домой, невидимый Сальери произносит оставшуюся часть текста. Ей понравилось. Я говорю, ты сдурела, мать. А она — ты ничего не понимаешь, это пир во время чумы. Спорить не стал, но про другие спектакли уже не спрашивал.
Младший следователь смотрела на старшего с любовью. От него исходил теплый запах перегноя, который нравился женщинам. Федор Петрович недовольно поморщился. Наталья опомнилась.
— Говорят, «Скупого рыцаря» младший Старов назло отцу для диплома выбрал. Не знаю, что там за семейная драма была, дело в деньгах, скорее всего. А планы о маленьких трагедиях старший давно вынашивал. Не очень понятно, почему начал с «Моцарта и Сальери». Полагаю, дело в развитии темы смерти: отравленный Моцарт уходит и умирает дома, скупой рыцарь умирает прямо на сцене, в «Пире» смерть царствует на сцене с начала и до конца пьесы, в «Каменном госте» является загробный призрак.
— План школьного реферата, — усмехнулся Федор Петрович. — Так значит, отец и сын не ладили? Он сейчас в городе?
— Да, прилетел два дня назад. Вероятно, хотел поприсутствовать на репетициях, чтобы собрать материал для сценария. Отец, говорят, его не приглашал.
— Кто это все говорит?
— Иван Васильев, актер труппы, маленький такой, в очках... скрипача играл в тридцатом. Он приходил, я с ним разговаривала на сцене — вы не видели?
— Я Чехова слушал, — ответил Федор Петрович таким тоном, как будто был на важном совещании, о чем заранее предупредил забывчивую помощницу. — Звонили ему?
— Кому? Игорю? Телефон отключен.
Старший следователь покачал головой.
— Похоже, сынок довел папочку до инфаркта. Да еще и скорую не вызвал. Придется выяснять, умер старик в его присутствии или позже. Будет отпираться, ясен пень. Скажет, все нормально было с предком, когда уходил. Зачем тогда телефон отключил? А монеты на кой хрен подбросил? Творческие люди, блядь...

В бар быстрым размашистым шагом вошел бизнесмен Чикунов. Худой, лысый, кривоногий, с маленькой головой, высоко задранным подбородком, выпяченной вперед узкой грудью, низким лбом, широкой улыбкой, острым носиком, большими на выкате глазами и торчащими ушами, в модном костюме с укороченными штанами и рукавами, расстегнутой на воротнике белой рубахе и черных остроносых туфлях — он напоминал большое насекомое. За глаза его так и называли — тараканом. Один из блогеров высказал предположение, что Сергей Александрович строит свой имидж на пересечении графа Дракулы и Буратино. Чикунову это сравнение понравилось. Чувство юмора у него имелось, но было оно, при всей подчеркнутой доброжелательности обладателя, не то чтобы злое, а как бы не особо человеческое. Что-то в глубине этого странного существа упорно отказывалось смеяться, даже когда само оно каталось от смеха по полу. Тем не менее главным чикуновским качеством, которое все в нем ценили и которым беззастенчиво пользовались, была прозрачность. Да, именно прозрачность, не смотря на непроницаемое глубинное нечто, никак не желавшее синхронизироваться с жизнерадостной витриной. Сергей Александрович не умел ничего скрывать, даже если очень старался. Эти старания, всем тоже абсолютно очевидные, усиливали интригу представления. Обидное замечание светской львицы, нетерпеливое ожидание французского мяса на ужин, воспоминание о бразильском пляже, сомнения в заключенной финансовой сделке, проект щедрого предложения партнерам, разочарование новым сезоном популярного сериала, неудобство, доставляемое модными стрингами, подозрение в обмане, готовность к ответному обману — все это и все остальное легко читалось на его чрезвычайно подвижном лице. Что касается глубинного нечто, то оно служило своего рода дном, уткнувшись носом в которое ползало в своем аквариуме это дьявольское насекомое, тщась найти тайную дверцу, ведущую к абсолютной внутренней гармонии. Можно ли было ждать от него сюрпризов, чего-то в корне меняющего представление о данном субъекте? Безусловно. Но никто не строил никаких теорий на этот счет. Прозрачность Сергея Александровича всех устраивала, с ним было интересно, хотя и не всегда приятно иметь дело, и если бы он предпринял какое-нибудь революционное изменение своего образа, общество от него, скорее всего, отвернулось бы. 
— Приветствую! — воскликнул Чикунов, на ходу распахивая дружеские объятия. Федору Петровичу пришлось встать и пойти навстречу этому уроду, иначе бы он, не раздумывая и даже с удовольствием, завалился на стол в финальной стадии своего театрального жеста.
Наталью Юрову приятно удивила сердечная теплота ответного объятия шефа. Ей это напомнило встречу старых друзей, каковыми Чикунов и Зубов никогда не были. Как, впрочем, и врагами. По крайней мере, до недавних пор.
— Он меня поймал! — захохотал Чикунов, комментируя душевность гостя. Лицо его тут же сделалось серьезным, и этим он себя выдал окончательно. Парнем в толстовке был, несомненно, он. — Вы же первым делом будете проверять тех, кто хотел ему отомстить — участников президентской программы? Вот я и решил открыть список, — испуганно улыбнулся Чикунов. — Это же почетно — быть первым в списке?
— Вы досмотрели старовский сериал до конца и не попали в число преступников. За что вам ему мстить? — успокоил Федор Петрович Сергея Александровича, жестом предлагая ему занять место за столом.
— Повезло! — расхохотался Чикунов, на этот раз уже совершенно бесстрашно. Он понял, что следователи не собираются сейчас обсуждать его странное бегство из театра. — Еще бы один спектакль и раскололся! — продолжал веселиться Чикунов. — И я бы их всех за собой потянул! — он обвел рукой стены, как будто вокруг висели портреты коррупционеров.
Федор Петрович оглянулся и задержал взгляд на фотографии Дарьи Михайловны.
Чикунов опять чего-то испугался, но тут же улыбнулся и «загадочно» кивнул.
— Говорят, на последнем представлении было геометрическое лазерное шоу? — спросила Наталья, сексуально сощурив глазки.
Сергей Александрович посмотрел на нее с пристальным интересом.
— Вам не рассказывали? — как бы удивился он и строго взглянул на официанта.
Тот стремительно скрылся и уже через минуту появился с бутылкой хорошего вина и тремя тарелками роскошной закуски. Чикунов поднял бокал, собираясь сказать тост.
— Хороший был мужик.

Все, не чокаясь, выпили. Чикунов лукаво улыбнулся и принял позу азартного рассказчика. 
— В тексте там как. Сальери: «Правды нет, я ремесло поставил, а все лайки — распиздяю. О Моцарт, Моцарт!» Моцарт влетает: «Ты всё видел!» Сальери: «Ты давно здесь?» Прикиньте — что, откуда, как Сальери мог видеть? Как мог не заметить Моцарта? Где тот мог прятаться? Обстановочка тот еще пазл, хрен такое на сцене нарисуешь. Старов весь сезон альтернативные дизайны креативил или дури какой-нибудь в сценарий напускал, а в последнем спектакле сделал ставку на светомузыку. Сначала темнота, потом выходит Сальери в кубической рамочке из голубых лазерных лучей, которая отражается в нескольких зеркалах, под разными углами расставленных на сцене. Моцарта не видно, пока он не касается этой рамочки и не начинает искриться разными цветами, как тот электрик в анекдоте. В свете искр вырисовывается большой такой, темный силуэт, на голову выше Сальери, ни лица, ни одежды не разобрать, по очертаниям похож на рыцаря, и голос приглушенный, как из-под шлема. Далее замыкания происходят каждый раз, когда Моцарт и Сальери говорят что-то друг другу, да и рамочка уже на месте не стоит, вращается, сужается, растягивается, иногда исчезает полностью...
— Глаза заболят от такой агрессивной иллюминации, — проворчал Федор Петрович.
Чикунов помотал головой.
— Старов все четко рассчитал, осветители снайперили как надо, смотрелось в кайф. Из искр вырастали пунктиры, сетки, линии, фигуры, звезды, узоры разные, цветы, животные, даже лица, все это переливалось, пересекалось, перетекало одно в другое. Электроника какая-то альтернативная играла, типа саундтрека к авторской документалке, классика — на заднем плане, винтажная, с поскрипываниями. И там, благодаря зеркалам, как бы не одно шоу было, а несколько: сцена разбивалась на отдельные участки, от двух до шести, на каждом — свои световые образы, своя музыка. Текст тоже, то есть слова, сразу в разных местах звучали, и везде по-разному — глуше, громче, выше, быстрее, с разной интонацией, накладывались, перебивали друг друга, эхом отдавались. Как будто одновременно шло несколько спектаклей...
— Мысль понятная — с приходом Моцарта увеличилось количество измерений, — устало кивнул Федор Петрович. — Но не представляю, как от этой квантовой драматургии можно, сидя в зале, получить удовольствие.
— Еще как можно! Мы текст наизусть знали, кто что говорит и так было ясно. И вариаций насмотрелись, а эта типа подведением итогов была. В сети запись есть, стремненькая, но гляньте, может, пригодится для дела.
Чикунов подмигнул старшему следователю.

— Не будет никакого дела. Инфаркт. Точка, — отрезал тот. 
Предприниматель посмотрел на него с настороженным любопытством. Радости, что дело замнут, он почему-то не испытывал.
— А слепой скрипач тоже был невидимый? — неожиданно спросила Наталья.
— Скрипач? — чему-то улыбнулся Чикунов. — Нет, он был натуральный. Наинатуральнейший! С настоящей скрипкой, по которой елозил смычком, как Шерлок Холмс в минуты раздумий. И он с головы до ног был виден, как днем, но... в зеркалах не отражался.
— Класс! — восхитилась Наталья.
— И играл его... — Чикунов лукаво посмотрел на следователей, ожидая, что они догадаются сами, — Старов! 
— Круто! — восхитилась Наталья.
Сергей Александрович скептически вздернул лысыми бровями.
— Круто, да. Но я ждал, что хотя бы в последнем спектакле он укажет на безразличие Сальери к Моцарту.
— Безразличие? — удивилась Наталья.
— Почему он называет Моцарта новым Гайдном? Какой он Гайдн? Моцарт круче намного, Гайдн сам это признавал. Да и разные они: Гайдн — эпик, Моцарт — лирик. Сальери почему-то пренебрегает творческой индивидуальностью Моцарта. 
— Он же восхищается его музыкой — «безделицей», а потом «Реквиемом»! — напомнила Наталья.
— Ага, — саркастически подтвердил Чикунов. — «Какая глубина! Какая смелость и какая стройность!» — шаблонные фразочки про музыку. А дальше: «ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь»- это тоже про музыку? Моцарт излагает в «безделице» сценарий их совместного ужина, который закончится «виденьем гробовым» — исполнением «Реквиема». Для Сальери это знак свыше, в остальном Моцарт не более, чем новый Гайдн.
Федор Петрович с удовольствием наблюдал за спором. Он не ожидал от «таракана» такого вдумчивого чтения текста.
— Чему он тогда завидует? — спросил майор.

В дверях бара показался сержант Сидорчук. Вид у него был виновато-угрюмый. С Чикуновым, подойдя к столу, он не поздоровался, а только презрительно усмехнулся в его сторону. Майору Зубову это не понравилось.
— Почему не принял участие в задержании преступника? — строго спросил он, когда сержант подошел к столу.
— Преступника? — насмешливо удивился тот. — Я думал, пьяный долбоеб проснулся и побежал на улицу отлить. Вы его оштрафовали, надеюсь? Короче, вот, — он протянул шефу свой телефон. — Покойный сжимает в кулаке монету.
Чикунов резко поднялся со своего места и, обойдя стол, встал за спиной Зубова. Федор Петрович вопросительно на него оглянулся, но тот не мог оторваться от фото, он как будто старался взглядом выцарапать монету из руки мертвого режиссера.
— Я понял, чего не хватает, — сказал Сидорчук. — Телефона.
Сергей Александрович очнулся. Следственная группа внимательно смотрела на него.
Однако очередной раз выдавший себя Чикунов вновь моментально переключился на новую волну, на этот раз — величия.
— Похоже, рано закрывать дело, — саркастически улыбнулся он и, осторожно раскачиваясь на своих кривых ногах, направился к выходу.