Боевое радиолюбительство –4
Боевое радиолюбительство —4
Четверг — банный день. Но так как это происходило в армии, то уместнее было бы перед словом «банный» поставить нашу русскую звонкую Ё, ни в коем случае не заменяемую среднеполой Е при сильном накале эмоций.
Подъём в четыре, снятие всех постельных принадлежностей и укладка их в тюки.
Баня — городская, она стояла на горе, километрах в трёх от части. И туда надо было именно бежать, а не идти, иногда навьюченным, когда выпадала твоя очередь.
Замкомвзводом у нас был сержант из Архангельска с каким-то базедочным пучеглазием, безумная выпуклость которого, вкупе с пшеничными усами, очень напоминала одного «героя нашего времени».
Поотставших бедолаг он, упиваясь до пены у рта, подгонял подсрачниками: «Бегооом, сука!»
В умывальниках казармы — только холодная вода, поэтому, если уж приспичит, мылись, но местами.
Напарник по станции, Миша «Валента», апеллируя, что станцию оставить не на кого (я только пришёл) не мылся четыре месяца. На АТС стоял прогорклый дух распаренного кизяка, но Миша, очевидно уверовав в легенды о татаро-монголах, решил не мыться никогда.
Почему «Валента»? — спросите вы. Всё просто, от фамилии Валявский, и валялся он где попало, впадая в латентный анабиоз. «Твоё имя давно стало другим, глаза навсегда потеряли свой цвет» пропето было намного позже, но это тоже о нём. Миша мог выкурить четыре пачки Памира за ночь и на утро меня встречало привычное, скрипучее: «фуцин, дай закурить». Гонджубас, в отличие от нас он не только не потреблял, но даже осуждал наши кратковременные путешествия в астрал. Но именно его глаза «потеряли свой цвет» и офицеры наперебой предлагали его, кто распять, кто отдать на экспертизу, а самые отмороженные хотели его помыть.
Раз уж зашёл разговор о кличках, то моя, Проша, тоже была незатейливой, от фамилии, а вот Валерку я окрестил Генералом. Интроверт до мозга костей, рыжий, узкоплечий и белокожий, он имел два существенных достоинства: это нос и... но не будем забегать вперёд, генералом он стал раньше.
Когда привезли наш пёстрый ноябрьский призыв, то направили сразу в баню. После промывки мы, голые и лысые, рванули к ящикам с формой. Было весело и новоиспечённые «щеглы» в один момент стали одинаковыми. Валерка стоял у стены, подстрижен, но не под «ноль», что уже отличало от нас, с презрением к суете и скрестив руки. Когда ажиотаж спал, он сунул свой нос сайгака в один ящик — пусто, и в другом ему ответило эхо... В общем, когда построились, он невозмутимо стоял в нижнем белом белье и сапогах.
Рёву Еськова не было предела. На новобранце появились шапка и шинель с сержантскими погонами, а сержант повёл нас без шинели и шапки. Шинелька была коротковата, и в вечернем полусумраке исподники сверкали яркими сполохами, но Валерий традиционно был далёк от земного, и под свою иноходь как всегда думал о вечном.
Картинка сложилась:
— Ну ты — генерал! — хохотнул я. Слышавшие грохнули со смеху, и в карантине Валерка мутировал сразу в Генерала.
Инициация же прошла через месяц, уже в части, а для этого возвратимся в баню. Когда наш герой предстал пред ясны очи дедушек в костюме Адама, шум и суета как-то стихли. Потом кто-то присвистнул и мне запомнились слова одного тщедушного старослужащего с пупыркой, которая могла вызвать только смех:
— Да ты охуел, салабон!
И, немного расстроившись, выпятив нижнюю губу, тихо добавил:
— Внатуре, генерал!
Очевидно, у каждого свои половые индетификации...
Через месячишко я уже понимал, что к чему, и был развеян миф о заточении Валенты. Он, немного одичавший, озираясь мутными глазами цвета испорченных реактивов шёл в казарму, где и был помыт дедушкаии из шланга, как Рэмбо в первой серии, но дважды и с мылом. Костюм, штаны которого он очищал от грязи, снимая «мацанку» столярным ножом, был тоже выстиран добела, сапоги начищены, исчезли тени за ушами, и на мир робко взирал Новый Человек, Tabula Rasa, готовый служить Советскому Союзу.
Тем временем я вычистил и выскоблил на станции всё, что мог, и стелил поверх дощатого пола, вонявшего подвалом и ссаками, презентованный кем-то из офицеров линолеум.
Боги АТС, вдохнув свежего воздуха полной волосатой грудью, явили неофиту откровение, подмигнув армянским глазом:
— Ахпер, это так работает, а это — вот так. Вай, чо тут думать, цаваттане?!
И, вернувшемуся после духовного преображения Валенте, я уже поведал, чо и как, но без акцента.
Хотел было завершать эту главу, но вспомнил «не останавливайся » и «маловато будет» дорогих читателей. Прон совсем не Облонский, однако всё смешалось в давно побелевшей тыковке. Посему бью челом за сумбур и непоследовательность сюжетов.
Вернёмся в зиму первого года службы, скорее всего это был февраль. Ветренный и бесснежный, он зло свистел по камням, заборам и скелетам орехов и акаций.
Вместо снега на голову свалились «ученья». Что это за хрень, я так и не понял, но только сейчас «это» вызывает улыбку, а тогда мне казалось, что смех свой я, как Тим Таллер, я оставил навсегда в тех приземистых и плешивых горах Дагестана, больше похожих на старые терриконы охристого цвета.
Вначале приехал исключительно наш взвод, чтобы подготовить связь для предстоящих игрищ. Мы с Генералом, радисты-телеграфисты, ну и конечно же Бачок в качестве вишенки на этом дурнопахнущем торте цвета хаки.
Жрачка была отвратной, и я, к радости друга извлёк салтисон, шмат сала и головку чеснока из посылки от родителей, полученной накануне.
Деликатес решили оставить на вечер (вдруг, да разживёмся спиртом?) Сала натрескались так, что казалось, чеснок начал произрастать из ушей и носа. Ну и как тут не сработать закону подлости?
— Прохор, Колесников, так на! Зввзпчхэээ! Бегооом!
— Ах, ты ж бля! Чё он сказал???
— Не понял, но с проводом бежать куда-то надо!
Мы похватали катушки, каждая по полкилометра этого чёрного и жёсткого, как кивсяк провода и выскочили из кунга...
С бегом я не дружил ещё со школьных времён. Отчасти из-за конструкции, ибо субтильную верхнюю часть отяжеляли уже сформировавшиеся взрослые волосатые ноги, которые быстро передвигать было нелегко, но главный фактор всё-таки был в «неслухъяной», как говорила бабушка, голове: «А нахрена и во имя чего бежать то?»
Однако вой Бачка был дик и злобен, подобно Тереку, и мы кинулись с этими катушками в рассыпную. Генеральский секстант сработал верно, а я, по усиливающемуся рёву понял, что бегу не туда.
— Вперёд, блятакна!!! Бегооом!!!
Это был бег вверх, к вершине этой клятой горы. Сознание сузилось в точку. Цепляясь за мёрзлые камни и редкие кусты я, как зомби пёр вверх уже ничего не соображая, потому что чеснок блокировал разум, а сердце клокотало в гортани, готовое выскочить нахххуй, подальше от этой дичи.
«Тут тебя, заставят Родину любить...» — было последней связной мыслью, исчезнувшей в чесночном облаке...
К вечеру холод и ветер усилились, а Бачок, злорадно ухмыльнувшись, и пожелав нам не «баловаться тут, так на» свалил домой на ночлег. И не на чём-то, а на той самой машине, в которой мы грелись в кунге! Второй кунг уже был забит до отказа дедами с черпаками, и мы с Генералом, гонимые суровым магомедским Бореем, неприкаянные, как два помоечных пса, брели в поисках укрытия.
Тогда я реально ощутил, что у холода есть иглы, пронизывающие насквозь, и спустя уже сорок семь лет даже летом в жару желаю только жары и лета. И пусть тёплая водка, и пусть потные бабы. Лишь бы не было холодно.
В темноте мы набрели на полковую палатку, огромный брезентовый шатёр, он был безжизненно пуст и лишь трепетал в такт нескончаемой и бесноватой небесной лезгинке. Ни души, ни печки. Лишь лавки по кругу, наскоро сбитые из дюймовых досок, шириной в полторы ладони. Зато нет ветра! Сразу же потянуло в сон, больной и тягучий, который свалил на бок, на эти доски и на железный каркас от катушки от полевого провода, взятый в качестве подушки. На боку каркаса красовалась отчеканенная дата : 1943 год...
05"08"26 © ПRO
Што ш, продолжу пейсанину дальше)