Пчела в сиропе #3
...выписавшись из больнички, я честно отходил на убойный, а-ха, антибактериальный, курс в квд, честно отслушал инструктаж у инфекциониста, и хоть мне и запрещены были физнагрузки, да много чего было запрещено, да почти всё, включая свет, шум и громкость, я сразу устроился в близлежащий маркет на разноску и разборку коробов. Не то чтоб такая деятельность чрезвычайно меня радовала, но просить у мамы на водку, не поворачивался язык.
Работал, конечно, похабненько. Боли не отступили, котелок варил на троечку. Коллеги подозревали у меня инвалидность. Одна сердобольная кассир так и спросила: «Лёш, у тебя диагноз?». А я взял и кивнул. И в общем-то не соврал ведь: букет, с-сука, диагнозов! И коллеги с тех пор меня берегли.
Чтобы доставить маме, я сползал на новую группу, теперь уже — носителей всего. Выдержал правда недолго, несколько сессий. Атомный тошнотный депрессняк скручивался с липкой кусачей паникой, ну что за адова карусель?!.. И какая уж там пчела? — Муха, встрявшая насмерть в грёбаной ленте!.. Трудно порой было стоять, не то что сидеть; и нет! часами зависать в аудитории и тонуть в чьих-то грязных драмах было просто невыносимо. Нужен был тайм-аут. Индивидуальная терапия. Мать настаивала на походе к психологине, но я выбрал водку. Для начала, впрочем, надо было подружиться, и не просто подружиться — заставить её стать мне лучшим другом. Но к тому моменту, как в город пришли белые ночи, я справился.
Ещё в больнице я сказал маме, что жить к ней не поеду. Лиз, милая, без тебя помираю я, а у мамы всё, совершенно, о тебе напоминает. Поеду, сказал, к бабуле. Мама прибрала «притон». Намыла везде, загрузила холодильник. Шмоток нагладила, новья. Зачем подорвалась, потратилась? Ну знает ведь, что по году в одних джинсах хожу, и те, что на мне, вполне ещё сносны, и шмот весь этот так и останется лежать стопкой там, где сложила.
***
Март. Долгий дождь за окном. Зябко. Наш с тобой день рождения, который мы не отмечаем. Лиз, милая, ты чувствовала, ты, конечно, чувствовала меня, моё, блять, грёбаное страдание. И ты пришла! И принесла с собой август.
Обнявшись, долго-долго стоим в прихожей.
Как же больно. Чтобы прикрыться, сажусь за пианино и играю тебе «К Элизе». Ты снова обнимаешь меня.
Лиз, милая, нет сейчас желания сильнее, чем поцеловать тебя, быть с тобой, в тебе укрыться, но я отстраняюсь.
Ты настаиваешь, и я сдаюсь.
Наша близость сегодня — не близость, наша близость сегодня — горькая больная случка. Слёзы злобы выступают на твоих глазах. Слёзы злобы — на моих. Нет, кончить я не смогу. Ты и подавно. Мы расцепляемся, я сдёргиваю гондон.
…ты поворачиваешься ко мне с таким страшным лицом. Я не узнаю его. Не узнаю тебя. Но по колючим твоим глазам понимаю, что и ты не узнаешь меня, моего лица. Неведомыми, чудовищами, ощерились мы друг на друга.
— Как ты, умница, чуткий, милый, позволил грязи забрать себя с потрохами? Как позволил грязи опустить себя? Выебать и высушить?! — Чеканишь ты. Голос дурным эхом разлетается по комнате. — Снова торчишь, Алёша! Снова сосёшь у грязи! Предал меня, променял… променял снова меня на грязь? — Знаешь, как довести до чертей.
— А ты не предала? Ты не сосёшь? Или твоя грязь менее грязная? Ты никогда по-настоящему со мной не была. Возвращалась к своим гондонам! Всю жизнь дрочишь на память о боли! — Знаю, как тебя раздраконить.
— Бессовестный, бесстыжий. — Шипишь. — Как ни целуй тебя — не расколдуешь.
Наш август горит и корчится, ты залила́ его кислотой.
— И тебя. Фетишистка. Несмеяна. Чистюля.
— Ты будешь жалеть. — Теплые искорки проблеснули вдруг в твоих глазах.
— Иди ты на хуй! — Смешиваю августа пепел, или что там от него осталось, с дерьмом.
— Гадина.
И ты выходишь из комнаты, быстро обуваешься, накидываешь куртку, хватаешь рюкзак. Отщелкиваешь задвижку, покидаешь квартиру. Покидаешь меня.
— Дрянь! — кричит из меня чудовище. И пропадает. Пропадаю и я. Стою на лестничной площадке. Обреченный. Окутанный мраком. В кошмаре. В таком, из которого только смерть и вытащит.
{Далее см. "Аранжировка"}