Ci Sara #1
Октябрь в сегодня словно июль. Теплый-претёплый ветер, нежное солнце, по-летнему ярко наряжены люди. А мы, как обычно, в чёрном. Курим стоим, на Большой Морской.
– Лиз, ну чего ты?
– Мы, может, и красавцы, но какие же мы уродцы! Слипшиеся, сросшиеся... сиамские, да! близнецы. Грёбаные озабоченные уродцы, сбежавшие из фильма Кроненберга. Красивые, но нежизнеспособные. Пробитые и ошалевшие какие-то, что ли… от несчастий и счастья одновременно. Ужас, Алёша, ужас!!
– Ну зачем ты?.. Сейчас?
- А когда, Алёшенька, когда?
Куришь нервно. Теребишь прядь красивого своего иссиня-черного парика с резкой чёлкой.
Сегодня, когда ты шарила в поисках шарфа на стеллаже в прихожей, высокая, как щепка, худая, мне показалось, что призрак Сони проступил сквозь тебя.
– Я чуть было не завалилась с этих ходуль сегодня! – Выставляешь вперед ногу на высоченной платформе. – Клоунесса, блять!! – Не могу так, милый, не могу так больше. Что-то сломалось, Алёша… Я сломалась, Алёша.
***
… – Как мы хороши. – Шепчешь мне, откладывая микрофон. Берешь меня под руку.
Оглядываю зал. Зрители так и стоят, замерев. Пораженные, упоенные сладострастием, не в силах оторвать от нас глаз. Бармен чего-то долго возится с диском, из рук у него валится, а-ха, ошарашенный представлением, тоже не может в себя прийти.
– Смотри, этот сожрал бы тебя… с рёбрышками, и не поперхнулся бы. – Киваю с усмешкой в сторону мужика, осевшего в алькове. Мужик в нетерпении срывает с графинчика пробку.
– А тебя – вон та.
Дамочка за стойкой обмахивается картонкой с меню, вожделенчески посверкивает глазами. Одариваешь её воздушным поцелуем. Она тебя: взаимно!
И мы хохочем вульгарно, продолжаем посылать флюиды в зал.
Зрители, наконец, медленно оседают. Воспаленную, наэлектризованную атмосферу бара взрезает ещё один ретро хит.
Есть рок, есть поп, а есть Юрий Антонов и его «Страна Чудес». Ныряем в неё. Прячемся в ней. За нашим столиком, под крыльями мамы. И мама обнимает, целует нас, будто не виделись тысячу лет. Тысячу лет и не виделись! «Спасибо вам, зайчата мои! спасибо!! Я и не знала, что здесь есть караоке!» – плачет, не нарадуется. Я тоже рад: Амальфи все-таки случился!
Чокаемся лимонадом. Ну до чего ж стрёмно. И подползла картиночка. Подзуживает в мыслишках – свербит в тельце. Так хорошо, что хочется, чтоб ещё лучше было. Чтоб – превосходно!
Шампанского бы сейчас. Ящик. Нет, лучше ванну. Забраться бы туда с тобой, обняться. Но околеем ведь в момент. Лучше просто в кровать поскорей, намешать водки с «Бьянко», апельсинов, ящик, нарубать и в кровать с тобой побыстрее.
Выхватываю из блюдца апельсиновую дольку, выедаю мякоть из корочки. Закуриваю. Растекаюсь на диванчике, склоняю голову на плечо тебе. Впитываю ваш с мамой нежный трёп.
– И как только додумались?.. Чья была идея, Лизонька?
– Лёшина, конечно!.. Вернулся из рехаба, предложил. Сказал: Отправить бы маму в Амальфи. Сказал: Хочу, чтобы вспомнила поездку в Дагомыс в восемьдесят седьмом. Сказал: вы очень тогда были счастливы. С его папой.
– Боже мой… Лизонька… Да, чу́дное было время. –Мама снова улетает, но чрез мгновение возвращается. Лиза очень её цепляет. Лиза цепляет её настолько, что она уже готова называть её доченькой:
– И ты знаешь итальянский?
– Нет, что вы? У меня только английский, и тот базовый. – Скромничаешь ты. У тебя вполне себе эдвансд. – И я очень сомневалась, что справлюсь! Но Лёша… Слушайте, он, конечно – репетитор. Не прошло и месяца – от зубов отскакивал текст! И это при том, что мы только в настроение занимались, только в солнечную погоду. – Солнечно смеёшься ты.
– Ах, Лиза, если бы ты знала, каким Лёшенька умницей был! У него ведь и вправду талант. К преподаванию. К литераторству. Когда в девятом учился, замещал иногда учительниц средней школы, и у малышей иногда. Просили его, Лизонька.
– Да, Вера Михайловна, Лёша у вас умница и молодец.
– Мо́лодец. – Прерываю я женщин своих противненьким ржачем. Но они меня игнорируют.
Дома мы общаемся с мамой лишь на бытовые темы, мама не тревожит нас ни расспросами, ни новостями, ни советами, ни воспоминаньями. Боится разрушить наш рай, боится разрушить свой покой. Но тут вдруг сорвалась и вцепилась жадно в свою теперь мою Лиз.
– И поёт он… В музыкальной школе в хоре пел. Лучшим был. Лиза, ты тоже поёшь! Очень хорошо, Лизонька!
– Спасибо… Но школы музыкальной у меня не было. Ничего не было. Знаете, мама недавно рассказала, что я никаких особых талантов не проявляла. И никуда она меня поэтому не отдала.
– А Лёша занимался. И музыкой, и в театральной студии. И в ЛИТО ходил. И школу закончил почти на отлично и в Университет поступил с отличными баллами…
– Ну да, зато теперь: полгода колюсь, полгода ебусь. Вот и все мои достижения и успехи. Вот и вся моя действительная жизнь. – Не говорю я. Ухмыляюсь. Противненько так снова и показно́. И растворяюсь весь в тепле-уюте. Растворяюсь, а мыслишки крутятся. Крутятся дрянные мыслишки в голове моей. Мне хорошо, отчего бы не сделать так, чтоб стало ещё лучше. Что б – превосходно!.. Ох, блять, и жадная я свинота! Жадная, блять, и неприостановленная свинота я.
Закуриваю.
Мама продолжает. Не выдерживаю:
– Ну харэ уже! Харэ. Утоп в елее. – Беззлобно, но беспощадно разрушаю девчачью идиллию. И свою голубую фантазию. Всё это время представлял «замок из песка». В мгновение выросшую пред взором, соблазнительную, на жостовском, сука, подносе, из меленького сахарного песка горочку срочно требуется расхуячить. Врежь! – Слышу я голос наставника. – Ну врежь как по мячу!!.. И я бью по мечу.
– Может, и был я лучшим в хоре, но не тенор я и как Альбано не вытяну. Как Элис Купер – могу! – Ржу в голос. Дамочка, пославшая нам поцелуй, оборачивается, смотрит в мою сторону, как Лиз сказала б: по-вараньи.
– Ты правда круто пел.
– Потому что ты круто пела.
Целую тебя в висок. Потом в губы. Лижемся, не стесняясь мамы. Не стесняясь всего мира, тонем в любви своей.
— И когда успели? Как мышки ж вечно в своей комнате… — Глядя на нас, ласково посмеивается мама.
Ну, это мама делает вид. Делает вид, что ни разу нас не слышала. Не песню, которую учили, тут мы мудро шкерились. Если настроение находило, когда мама была дома, брали гитару и шли в Летний. Или в Михайловский, и там, сидя на нашей скамейке возле пруда или аллеи, намурлыкивали на радость туристам нашу «Ci Sara». Мама делает вид, что не слышала нас слившихся в сладостном коитусе. М-м-м, Лиз, милая, как же мне с тобой сладко!
В августе ты, изрядно подзаебавшись с посуточной арендой, сдала квартиру в долгую и переехала к нам на постоянку. И первые две недели мы вообще не вылезали из постели. Да и сейчас, – хоть на дворе уже вовсю октябрь и я ужасно с непривычки гружусь программкой и до кучи вписался помогать малярам в засранной зимой бабушкиной норе, — стараемся оставаться под одеялом подольше. Всегда вместе принимаем душ, берём с собой в кровать ужин. Кормим друг друга, такой, а-ха, у нас с тобой теперь фетиш, и тут же ебёмся, даже если до этого еблись в душе. Марафонщица ты, марафонщик я, загоняя себя в жёсткий такой, в спец-режим, мы велим своим демонам: Отъебитесь от нас, черти!
– Лиза, может, вам в бассейн записаться? – Вновь наседает мама. – Давайте подарю вам абонементы?
Ища спасения от маминого напора, сжимаешь мою ладонь. Принимаю огонь на себя:
– Нет, мам, я утону…
– Это, потому что плохо ешь. И совсем без спорта.
– Отвык, ага.
– И Лиза… Лизонька, ну вы же прозрачные оба.
– …
– Надо есть и надо на спорт какой-нибудь обязательно!
– Мам, ну дай хоть с одним справиться! Дай хоть втянусь в учёбу. И у бабули ремонт, забыла? – Бурчу я. А-ха, втянуться-то я, может, и втянусь, но дотяну ли хотя бы до зимней сессии?..
Внезапно хранящий в уюте, шуршащий галькой, опутавший нас и утягивающий в тёплый, хрустально блещущий океан, в тёплую и ажурную добрую фантасмагорию ретро-шлейф обрывается. «Дельтаплан» погребён грёбаным разнузданным гопаком. Хит токсичный и невероятно живучий выдёргивает нас в реальность, в извечно неуютное тревожное настоящее…
И что-то в радостном лице твоём ломается. Отворачиваешься, всего-то на доли секунды, возвращаешься, а на лице уже трагедийная маска.
«А я простила, я простила его опять, опять, опять. О как намаялась я с тобой моя попытка номер пять. А я простила, я простила его напрасно видимо. Теперь страдаю от этого, теряя независимость...»
Я чувствовал напряжение весь вечер. Ты отработала волшебство с виртуозностью фигуристки-чемпионки, ты, не я! – подарила маме Амальфи. Но струна, больно натянутая, ледяного металла струна внутри тебя, – я ощущал, хоть и с трудом, но различал звон этой больной струны в тебе, – оборвалась сегодня вслед за шлейфом, лопнула. И я уже совершенно явственно ощутил: порезала, поранила. Изнутри жёстко.
Резко поднимаешься с диванчика, выхватив со столика пачку сигарет и зажигалку, выбегаешь из бара на улицу.
– Лиз! – Иду за тобой.
***
И мы словно в сцене в дешёвом театре абсурда:
– Лиз, ну чего ты?
– Какие ж мы жалкие! Какая жалкая я!
– Я люблю тебя.
– Я люблю тебя. Как же я люблю тебя, милый! Влюбилась безумно!
В тебя!
Тянусь обнять.
Отстраняешься резко:
– Но кто я? Что я?!
– …
– Искусственная почка! Портативный диализный аппарат! И вот так мы пришпиленные друг к другу и ползаем. Но нет у меня сил. Даже на то, чтобы ползти, нету, милый! Какая-то жуткая отложенная реакция, наверное. А может, страшусь грядущего? Или попросту сгорела в эйфории? Но мне невозможно плохо последние дни. Голова идёт кру́гом, задыхаюсь, тахикардия. Паника, чувство, что кончусь вот-вот. Скукожусь, рассеюсь. Врач нужен. Нужны терапия и фарма. Мне нужен тайм-аут.
– Бросаешь меня?!
– Заткнись!! Помоги!
И в голос рычишь:
– Не справляюсь я, милый! Что-то сломалось, не понимаю. И я не смогу. Не вынесу третьей зимы с тобою. С больным тобой – ходки-третьей-зимы.
– Но почему ты решила, что будет третья?!!
– Я вижу тебя насквозь. Вижу, тебе всё труднее. Но я не смогу быть тебе костылём. Мне нужен тайм-аут. Мне тоже нужен костыль!
Ещё ты мне скажешь:
«Всего две недели!
«Мне нужно хотя б две недели!
Потом буду ждать твоего звонка.
Буду ждать тебя в гостевом их сквере.
Ты просто поверь мне. Так надо, милый…»
И ты уйдешь от меня.
Продолжение следует...