Странный роман (ч. 15-16)
15
— Видишь? — подскакивал за Колиной спиной Мирон. — Одуреть!
— Идеальное построение! — оценил Коля.
— Кто это?
— Похоже, римские легионы. Выстроились в свинью, как перед атакой.
— Что им от нас нужно?
— Понятия не имею. Давно они здесь торчат?
— Хрен их знает... Притаились, будто мыши. Я бы не чухнул, да копьё оттуда прилетело. Я, аккурат, в уборную пошел. Только дверь открыл, слышу: свист, да нехороший такой! В небо глядь: палка поверх забора мне в башку летит. Едва поспел к очку шмыгнуть, аж калошу потерял. Копьё — шмяк! и калошу насквозь. Гляди, — дед снял калошу и просунул палец в дыру на подошве, — года не относил.
— Не греши, пожалел дерьма. Лежать бы тебе сейчас у сортира, к земле пришпандоренному.
— К копью письмо было примотано, я ничего не понял. Москва, Арон какой-то... Вот, сам читай, — Мирон развернул перед Колей свиток.
— Это не римляне, Мирон, — сказал Мудрый, наскоро прочитав, — это греки.
— Они добрые?
— Ага, когда зубами к стене спят. Слушай, — и стал читать нараспев:
Трепещи же Москва, отягченное златом гнездИще!
Кое прибыл к деснице прибрать Александр Великий.
О сокровищах тех мне поведал Арон Моисеич,
Честный муж, повстречавшийся неподалеку Одессы.
Не советую вам отпираться и врать, что беззлатны,
Ибо клялся Зевесом и Герой Арон Моисеич,
Что полны закрома ваши тайные желтым металлом,
Он же путь указал за две меры имперских талантов.
И как только промчит ослепительный Феб златокудрый
В огненосной квадриге своей чрез зенит небосвода,
Я разрушу огнем и мечом непокорный ваш город,
Коль добром не положите в ноги мне ваших сокровищ!
— Коротко и ясно, — подытожил Мудрый.
— А мне не ясно.
— Сколько до полудня осталось?
— Полчаса.
— Если через тридцать минут мы не выложим царю золотой запас приюта, нас с землей сравняют. С Македонским шутки плохи.
— Да откуда ж у нас золото?
— Москвы без золота не бывает.
— Так то — в Москве.
— Арон наврал Македонскому, что мы и есть Москва.
— Вот, сука!
— Отчего сука? Он разумно поступил: беду от Одессы-мамы отвел и нажился попутно, самого Македонского облапошил.
— Зачем он его запутал, с Москвой-то?
— Сложно сказать. Может, соплеменников у Арона в Москве много. Евреи молодцы, кучно держатся; русским бы так — давно б с карачек поднялись. Вынь карандаш из кителя и становись раком к забору, буду царю ответ писать.
Коля пристроился на твердой, как столешница, спине Мирона, и скоро послание, сработанное на обратной стороне свитка, было готово:
О, Александр, воитель земель и народов!
Богоподобный владетель подлунного мира.
Ты понапрасну свершил свой поход небывалый,
Гнуса кормивши собою, тонувши в болотах.
Хоть и страшимся, а всё-таки правду откроем:
Здесь не Москва, не Калуга, и даже не Тула.
Местом, скуднее, чем наше, лишь будет Отгонка —
Станция, что прилепилася под Тогучином.
Боги свидетели: тут прозябают в лишеньях
Скорбные телом и мозгом больные калеки.
Зря посетил ты чертог этот нищий и сирый,
Крепко тебя обмишулил Арон Моисеич.
Если не веришь, пошли сюда центуриона,
Пусть убедится он сам: поживиться тут нечем.
Тонна угля и картофеля центнер не могут
Быть той добычею, что подобает герою.
Если желаешь набрать себе злата без меры,
То развернись и ступай на закат поскорее,
В сторону ту, где скрывается Феба квадрига,
И не отлынивай с этой стези ни на йоту.
Так и дойдешь к декабрю до Москвы вожделенной,
Града корыстолюбивого, падшего низко.
Ибо, не низость ли есть отбирать у народа,
Это постыдно, Отчизна нам мачеха будто.
Но заклинаю тебя я Венерой и Фавном:
Зла не чини там, расправы кровавой не нужно,
Лучше нахлопай ты кой-кому ножнами жопы,
И передай эти строки, авось устыдятся.
С этим, позволь распроститься, владыка Вселенной,
С войском твоим, и с тобою отдельно, воитель.
Пусть тебе скатертью будет ко злату дорога.
Встретишь Арона, не верь ему, снова надует.
— Где копьё?
— У сортира торчит.
— Тащи сюда, ответ на нём метнёшь. Потом беги выводить ребят из убежищ, построй в шеренгу у покойницкой, да накажи, чтоб молчали, если греки с осмотром придут. А то, помнишь, позапрошлый год? Ляпнул ведь Щорс санэпиднадзору, что от хозяйственного мыла у нас бошки зудят.
— Что ты! — перепугался Мирон. — Зиму без казенного мыла сидели, пока родина разбиралась. На Софьиных деньгах выезжали.
— Неплохо бы дары гостям пожаловать.
— Хлеб-соль, что ли?
— Посущественнее.
— Олени вон, — дед кивнул на стадо.
— Стыдись, Мирон! Это чужое. Оленей, по уму бы, в лесу вместе с эвенками спрятать, так ведь и леса уж нет, как состриг кто. Что еще ценного имеется?
— В погребе картошки пара центнеров и ящик морковки. Эх, узюму бы с медом преподнесть, да ключ от кладовки у Митимити, а где он? — ищи свищи. Может, одеялы им байковые отдать, если их эвенки не проссали?
— Точно! Но только половину. Да выбери поплоше, а хорошие в покойницкой в гроб спрячь.
— Обидются.
— Это дипломатический ход. Пусть видят нашу голь, глядишь, пожалеют.
— А давай их завтраком накормим, перловка с утра осталась, пуще разжалобим.
— Опасно. Понюхают, скажут, отравить хотим. А и сожрут с голодухи, так пердеть примутся, тут без них вони хватает. Дуй за копьём.
Через пять минут дротик, который необразованный Мирон принял за копьё, со свистом понес в стан неприятеля ответное послание. Мирон выломал четыре доски в ограждении, прикурил Коле папиросу и унесся исполнять его распоряжения.
Мудрый едва успел выплюнуть окурок, как через брешь в заборе, точно в сад за ранетками, втиснулись два немолодых воина. Лица ратников были изувечены рубцами, а роскошное облачение выдавало в них знатных командующих.
Военачальники оказали почет третьему мужу — человеку, лет двадцати пяти. Чтобы он достойно смог войти, ратоборцы высадили в ограждении еще три доски.
Этот грек был одет проще, но по его властному взору, и по тому, как ладно сидел на его голове двурогий золотой шлем из кинофильма «Джентльмены удачи», Коля понял: перед ним Александр Македонский.
16
— Приветствую тебя, о, Александр, на сибирской земле! — торжественно изрек Мудрый, и шлёпнул костылем по голяшке сапога.
Царь, молча, оглядывал Колю. Его подчиненные, как собаки, тянули изуродованными носами одеколонный воздух, а Коля маялся мыслью, как объясниться с греком без толмача.
Вдоволь насмотревшись на представителя земли сибирской, Александр прошелся взглядом по лопухам, по убогим строениям приюта, потом посетовал нараспев по-русски:
— Надул-таки. Ну, надо же, мошенник.
— Абрам-то? — слету Коля подхватил, подстраиваясь под августейший ритм, и удивляясь чистому наречью.
— Арон, — с тоской поправил Александр.
— Какая разница. Тебя ли одного? То есть — надули... Взять Николашку, давнего царя: под монастырь подвЕден, как дитя. Империя с ног на голову встала с тех времен, и так стоит, всё отгоняя от себя несчастья.
— Ты лжешь, старик! — озлился Александр. — Манипулировать империей нельзя!
— Воистину, великий! — струсил Коля. — Когда десница правит, значит правит: железной хваткою, такой, как у тебя! А Николашка мягкий был, навроде ваты, вот ею и подтёрлись напослед, и выбросили в шахту эту вату.
— Что такое вата?
— Ну... как сказать... грудь щупал ты у девок?
— Да, у Барсины, было то давно.
— Неважен срок, но только знаю я: в четыре раза вата мягче сисек.
— О, да! Столь мягкий император — империи беда!
— Беда, беда! Ужасней нет беды, что рушит вдруг имперские устои, пусть даже проржавевшие. Чинить? Очистить ржу, как принято вообще-то? Куда! — милее нам крушить, да изводить под корень, а потом: под кровь и слезы, под зубовный скрежет все заново создать на пустыре, чтоб изумился мир. Мы любим удивлять. Но это ладно, главное-то вот: ведомы русичи, без пастыря слепы; и рады в путь, да некому вести. Последние сто лет с царями сплошь непруха — кровавые иль вовсе дуроломы — как прежний пустомеля Михаил, иль нынешний баран, что захватил престол: державу гробанул и Крым просрал, отдал хохлам за фук наш полуостров... Тавриду, то есть, под большой стакан.
— Тавриду? Как?! — вдруг взвился Македонский.
— Всю! Даже Херсонес с Пантикапеем, — масть уловив, прибавил умный Коля.
— О, боги! Но ты молвил «наш», тот Крым, а это греков издавна земля, полита потом подданных Эллады.
— Ах, царь, зачем равняешь ты те испаренья, канувшие в Лету, с потоком русской крови, слитой в Крым, чтобы с Россией жилами срастись! И кровь та вопиет, и ломит в сердце, как пепел пресловутого Клааса стучался в сердце Неле. Где украинцы были в те века? По хатам жались, треская галушки. Вот то-то и оно... Послушай, Саш, айда на юг с тобою и воинством твоим. К вратам Тавриды русский щит прибьем, и Крым вернем законному владельцу как бриллиант, украденный соседом неправедно под тенью кумача. Рать у тебя будь-будь, хохлы не пикнут, в Украйне далеко не все хохлы. Вернем учтиво, вежливо, бескровно, крымчане заждались. Деянье это обессмертит имя: твое, герой, и ратников твоих. Всех до единого история запомнит (и, может быть, меня, подумал Мудрый). Ну, а потом, вот ей-же-ей — пол Кипра, что сейчас под туркой, мы отобьем. Как? я уж научу. А это, брат, не драть рыжьё с соборов, с московских храмов как мечтаешь ты, но деланье эпохи мировой.
— Крым, значит, воевать. И Кипр в придачу. Но, впрочем, прав ты: с Крыма все начнется. Ты, Коля, хитрожопый, как Арон, которого я выдумал от скуки. Тоска, тоска снесла меня к тебе, хотелось поразвлечься, да и только.
— А, это ты, неугомонный чёрт!
— Нуу... это слишком. Скажем, не архангел. Зови меня анчутка и шабаш.
Тут Коля вскипел. Его самолюбие было уязвлено. Этот потусторонний пройдоха надул его, вышутил сокровенный порыв души, и Мудрый намерился прописать лжецаря костылем по уху, но тот предостерег:
— Даже не думай!
Коля сник; вспомнил, с кем он имеет дело, что сам он калека и сказал лишь:
— Мерзавец ты, анчутка.
— Еще какой! — охотно согласился тот, приняв свой прежний анафемский вид, и напрашиваясь на примирение.
— Бражки хочешь? — отмяк Мудрый. — Мирон картошки пожарит. На постном масле.
— Вот оно как... Знаешь, Коля, а ведь меня к угощению еще никто не звал. Никогда. Эй! Вы чего тут вытворяете! — всполошился Колин знакомец, увидев, что центурионы, оставшись без призора, вовсю резались поодаль в кости.
Игра шла на адский интерес — на части собственных тел, которые сваливались в кучу на лопухи. Оба успели продуть по руке и ноге. Ушей и носов не было у обоих. Теперь же, один воин вырезал у другого второй глаз, и его единственная уцелевшая зеница пылала азартом.
— Собирайте свое мясо и вон отсюда к чертовой бабушке! — приказал бывший царь.
Центурионы побросали в мешок обрубки органов, подперли друг друга туловищами и поковыляли на двух разных ногах к пролому в заборе. Там одноглазого угораздило налететь единственным оком на гвоздь, торчавший из доски забора на пол аршина.
— Пиздец, пришли! — воскликнул он.
— Здравствуй, бабушка! — поздоровался с забором слепой. После чего немыслимый тандем ступил в брешь заплота и исчез.
— Как там, за бугром? — спросил Коля, кивнув на забор.
Анчутка, приложив мохнатую ладонь к своей невозможной башке, отрапортовал:
— Бор восстановлен, центурии на зимних квартирах у ядра земли, эвенки с оленями в Нарьян-Маре, персонал приюта и часть личного состава на лечении в Мацесте, а Ленин, Щорс и Репка дислоцированы в город N для прохождения дальнейшей службы.
— Ты сдурел?! Куда инвалидов упёк? Какая служба? Какой город N?
— Служба государева. Город архивный, застрявший в эпохе застоя. Смотри сюда, — и анчутка поднес к лицу Мудрого не застекленную оконную раму.
Коля глянул, увидел происходящие по ту сторону окна события и ахнул:
— Этого не может быть!