Поп, собака и все-все-все 2

У попа собака и кошка, у попа большая семья. Он грустит, он выпил немножко, слышит граянье воронья. 
Поп устал, сегодня он снова отпускал народу грехи. Он наслушался блядь такого, что ни в прозу и ни в стихи.
Кошка тихо мяукает матом, пёс зажмурился на огонь; свечи гаснут, гаснет лампада, ничего святого не тронь
Поп снимает фелонь и ряску, надевает парадный мундир. Ордена горят, словно в сказке, у соседей слышен клавир
Поп вздыхает: как все обрыдло, даже Штраус не веселит. А кругом обычное быдло, а кругом долги и кредит
Вот рукой махнуть бы на это, да уехать в сельву опять, пить текилу под кастаньеты, индианкам срам прикрывать
До сих пор же в сказочной сельве олигархи да прочая власть поминают дона Мигеле лишь с опаской перекрестясь
Но зато в кабаках и тавернах от Панамы до Боготы команданте дель инфиэрно легендарен для бедноты
В лагерях лихих герильерос и в трущобах южных столиц вот уж сколько лет не приелась сказка о русском с тысячей лиц
Поп небрежно курит сигару, пепел падает на ордена. Пёс хвостом тревожит гитару, кошка ищет место для сна
Сдать к чертям в зверинец обоих, но для них это хуже чем смерть. Поп глядит в дыру на обоях: как покинуть клятую клеть?
Он звонит знакомой контессе: — ах, Лючия, ты не сдала? Помнишь, Люська, бои в предместьях? Помнишь, чертовка, были дела? 
— конечно, я все помню, Мигеле! Твоё лицо, горящий закат. И как мы с тобою хотели повернуть полвека назад. 
Но прошла ещё четверть века, ты — священник, я атташе. Кто погиб, а кто-то калека... Мы же жили как в мираже!
Мы давно приличные люди, что нам молодость? Это блажь. На рассвете нас не разбудит солнце, бьющееся в горный кряж
Поп себе наливает кашасы. Телефон ложится на стол. Солнце бьётся о теплотрассу, за окном домино и футбол.
Вечереет, скоро на службу. Вот уж служба досталась, да?
Людям тоже, наверное, нужно отпускать грехи по делам.
Прихожане — добрые люди, если бы не квартирный вопрос...
А его грехи кто отпустит?
Только кошка да верный пёс