L

Копакабана. Слово приятно царапает слух и застревает в горле. Оно ничего для меня не значит. Просто, когда‑то и где‑то я его услышал в детстве и после только его произносил, когда становилось отчего‑нибудь грустно.

Да, став постарше, я всё узнал: и о Бразилии, и о Рио, и о том, что это всего лишь пляж на побережье Атлантики. И вот с этого момента чудо слова пропало. Теперь оно стало одним из многих. Лишь осталось небольшое послевкусие после произношения.

Копакабана... Тогда, давно, атмосфера слова так сильно цепляла, что хотелось произносить его без конца. Копакабана, Копакабана...

Дорога была скучной. Рядом со мной шёл Павлик Ухольцев и о чём‑то занудно гундел. Я отвалился примерно через десять минут его повествования, и сейчас он воспринимался как назойливый фон слева. Вот мы прошли НИИ, вот показались две новостройки, а вот справа валяются чьи‑то носки. Интересно, к чему встретить носки на улице? Наверно, должна быть такая примета: вещь всё‑таки распространённая.

— И ещё надо было съездить в Каменск, ну а там... — выхватило моё внимание часть монолога Павлика.

Он хороший, добрый малый, но невообразимо скучный. Все разговоры с ним сводятся к тому, что он описывает своё недавнее прошлое и пытается получить к нему какие‑нибудь комментарии. Но, как правило, никто не удосуживается это сделать, поэтому после молчания он начинает задавать вопросы, от которых становится так тошно, что всякий, на них напоровшийся, старается как можно быстрее ретироваться в сторону, но деликатно, чтобы не обидеть Ухольцева.

Да, наверно, важно, какого размера и цвета носки, где лежат и всё такое прочее. И что мы имеем? Носки чёрные. Судя по тому, что это комок, то, скорее всего, это пара, где один ввёрнут в другой. А, следуя этому, можно предположить, что они либо новые, либо только постиранные и просто выпали у кого‑то из сумки. Хотя, возможно, что они, наоборот, сильно поношенные, и их несли домой стирать, и были таким образом свёрнуты, чтобы не затерялись в рюкзаке. Так, проверять их свежесть и выяснять размер я не буду по понятным причинам. Что ещё?

— Паша, извини, что перебиваю, а к чему встретить на улице носки?

— Не знаю... Но если исходить из самого назначения этого элемента одежды, то... А для чего нужны носки? Чтобы тепло было?

— Чтобы ногу не тёрло, чтобы по какой‑то причине скрыть ступни.

— Да, их носят и мужчины, и женщины, и все прочие.

— Но без них вполне можно обойтись!

— Да, но только не в холод.

— Ну, на короткое время всё‑таки можно и без них?

— На короткое — да.

— Так давай подведём итоги. Носки — это предмет одежды, который, по большому счёту, носится для удержания тепла ног. И выглядят они ужасно.

— Почему?

— У меня всякий раз складывается впечатление, что пальцы отрублены!

— Ну ты хватил!

Поговорив ещё немного, мы разошлись. Я свернул налево, а Павлик, теперь озаботившись проблемой необходимости носков в жизни общества, пошёл прямо.

Через шагов десять я упёрся взглядом в крепкого мужика. Под коротким седым ежиком волос узкий лоб его был сильно покрыт потом. Это было неприятно. Влага казалась какой‑то живой и липкой. Небольшая часть лица, от подбородка до уха, была покрыта экземой. Она тоже лоснилась под лучами заходящего солнца, и с неё капало на выцветшую синюю футболку. Глаза его сразу вцепились в меня и не отпускали до тех пор, пока мы не поравнялись. Это были злые глаза. Я сразу понял, что он очень плохой человек и, видимо, только что сделал что‑то ужасное. Всё это было в его взгляде, в его сытом, едком, как кислота, взгляде. В голове сразу стали всплывать мерзкие картины: как он глумится над чьим‑то несчастным телом, а потом, устав от этого, с ненавистью на самого себя отбрасывает его в сторону.

Спустя полтора квартала я уткнулся в свой подъезд. Выплюнув в урну жвачку, я приложил домофонный ключ и зашёл внутрь. Прохлада и мрак лестничной клетки отрезвили, и я быстро поднялся на третий этаж. Живу я один, и потому, подойдя к двери, меня озадачило доносившееся из‑за неё пение. Постояв немного и послушав бравурные рулады, я решительно открыл дверь и вошёл. Всё резко смолкло, как будто ничего и не было. Шторы не были открыты, и от этого было темно. Я прошёлся и везде включил свет. Комната, кухня и туалет с душем были пусты. Пока готовил ужин, не заметил, как наступили летние сумерки. Из форточки потянуло свежестью, и я открыл окно настежь. Есть не хотелось, и я насильно проглотил всё то, что так долго стругал, вымачивал, смешивал и жарил. Умывшись, я расправил диван и, зажмурившись, с удовольствием бухнулся на него. Ноги гудели после буднего дня, и я тут же провалился в сон.

Из забытья меня вывел голос из‑за стены. Он что‑то громко вещал, но что именно, было непонятно. Также я не мог понять, мужчина говорит или женщина. Окончательно проснувшись, я старался вникнуть в содержание, но всё было тщетно. То ли говорили невнятно, то ли язык не был мне понятен. Поворочавшись, я встал и приложил ухо к стене, силясь хоть что‑то уловить. И вот, когда мне уже стало казаться, что я всё разобрал, голос выплыл из стены и проник в мою комнату. Я с ужасом смотрел в пустоту и слушал, что он говорит. Но тут опять на меня навалилось отсутствие ясности, и я просто стоял, ошарашенный происходящим.

Следующая ночь почти полностью повторила предыдущую. Я также стоял и, смотря в пустоту, слушал зловещие звуки. Мурашки бегали по спине, и я не мог пошевелиться. Спустя какое‑то время голос стал приближаться. Скосив глаза к носу, я понял, что он уже совсем рядом. Бульканье и скрежетание покружили вокруг меня, а потом проникли в голову. И вот тогда я стал понимать эту странную речь. Вот что я услышал: «...Поле бескрайнее, поле, покуда видит глаз, — одно лишь только поле, поросшее мелкой, реденькой травкой, у которой и имени‑то нет. Оно‑то и породило из себя чёрную птицу. Взбугрилась землица, вспучилась, заходила из стороны в сторону и выпустила из себя голого, как червь, ворона. Пытался он взлететь, но не смог, только расшибся сильно и обагрил себя кровью. Кровь была не наша, а зелёная, словно мерзость из болота. Два дня он лежал и не подавал признаков жизни, и только на третий встал на свои кривые ноги и стал землю есть. На седьмой день проклюнулись у него перья и выросли большими и чёрными, словно ночь безлунная, и тогда он взлетел. Долго летел, пока не упёрся в твердь небесную. Стукнувшись уже о небо, сверзился он и, опустившись на землю, стал конём сизым. А в ту пору по полю тому шли богомольцы. Увидев коня, помолились над ним и поставили его на ноги. Конь же, оглядев их, рассвирепел и всех растерзал, а растерзав, съел, не оставив ничего. Ночью же произошло с ним чудо: голова его преобразилась и стала человеческой. А вместе с этим пришли к нему и знания всякие. Теперь он мог и говорить на языках разных, и размышлять, как это люди делают, не привязываясь к окружающему, отстранённо, словно как птицы летают. Но вот отчего‑то в голове его теперь звучала только молитва та, что он слышал, когда при смерти находился. Подогнул он тогда передние ноги и пал на колени перед пустотой великой и вслух стал все проговаривать. От этого ему стало легче. Оглянулся и видит, что нет у него теперь крупа лошадиного, что теперь он как человек, вот только рук нет. Встал он и пошёл прямо, прямо туда, откуда солнце вставало. Долго шёл, измаялся весь. В полдень посмотрел наверх, а солнце ровнёхонько над ним висит и палит нещадно. С него пот течёт в три ручья, мухи роем жужжат, норовя сесть и ужалить. И тут вновь чудо получилось. Отогнал он мух и пот утёр руками, которые невесть откуда у него появились. Щупает себя и думает: «Вот имею человеческое тело, без всяких изъянов, и в голове мысли разные. Что делать‑то теперь?»

После этого голос покинул мою голову и вернулся за стену. Я попил воды и, укрывшись, заснул.