Графоман

Мы, графоманы, авторы, литераторы, писатели, прозаики, поэты, эссеисты, публицисты, мемуаристы, сказочники, баснописцы, беллетристы, романисты и прочая, прочая, прочая... Так вот. Мы народ очень тщеславный. До болезненных протуберанцев сознания, истерики смыслов и длительного отдыха в душевных санаториях и трудовых лагерях. С другой стороны. Убивать практически все свободное время на протяжении многих месяцев, а иногда и лет, необходимо ради чего стоящего, значительного, лучше даже великого. И прославление себя — вполне достойная задача...

— Марик, что мы тут скучаем? — прервал мои мысли Павик.

— Тебе-то какая разница? — рассердился я.

— Я уже почти двадцать лет твой официальный муз, редактор и лучший друг. Мне важно.

— Ты мне никакой не муз. Это звучит по-гомосяцке.

— Так никто не говорит.

— А как?

— По-гейски. Тогда редактор?

— Избави Господь!

— Биограф?

— У меня все нормально с биографией. Я чист, как слеза. Все в анкете, ни одного белого пятна. Где надо учился, где получалось — работал, когда виноват — отсидел... Мне не нужен биограф.

— Тебе не угодишь. Может я как Ватсон для Холмса?

— Личный доктор? Надеюсь психиатр? — не выдержал я. — Так-то я здоровый как лось, но с психикой у меня мармеладное латте...

— Ох... — Павик только глаза закатил.

Замолчал и я вернулся к своим рассуждениям. Так вот! Мы — тщеславны. Мы очень хотим добиться успеха. Больше публикаций, тиражей, читателей, известности. А еще мы чертовски изобретательны в своем тщеславии. Большинство людей вполне нормально функционируют в простом и понятном мире, где вектор успеха один и четкий. Все так или иначе сводится к деньгам. У литераторов все сложнее и запутаннее. Векторов успеха несколько и сложно сказать, что выберет конкретный литератор. Больше тиражей и денег, или скромные тиражи, но букет литературных премий и шарм прижизненного попадания в учебники. Или верная секта сторонников. А может кто-то на политику. Хотя последние скорее редкость...

— О! Павик! — я обрадовался. — Будешь моим замполитом?

— Кем, Марик? — действительно удивился он.

— Замполитом. Необходимое зло, товарищ комиссар.

— А и буду. Разъясню актуальные вопросы международной литературной политики... Может у тебя и проблемы в этой твоей литературе, потому что у тебя замполита не было хорошего.

— Вообще никакого не было, — легко признался я.

— Вот видишь! — и усами пошевелил для авторитетности. — Ты мне лучше скажи, Марик, какого черта мы приперлись в этот парк.

Не люблю все эти прямые вопросы. Но я не только стабильно тщеславен, но еще и периодически честен.

— Мы ждем моего поклонника.

Вот тут Павик удивился. По-настоящему пробрало несчастного.

— У тебя нашелся поклонник? Марик. Я что-то о тебе не знаю?

— У любого писателя должны быть поклонники его таланта. Ну, знаешь, люди, которые читают его произведения, любят его героев, и погружены в мир его идей. В том-то и суть концепции литературы, Павик.

— Все это прекрасно, Марик. Но какое отношение это имеет к тебе? Ты же нишевый...

— Тогда читай! — с легким превосходством произнес я.

И протянул ему смарт с открытым письмом.

«Добрый день! Поделитесь с читателями “Литературной....” рассказом о себе и своем творчестве в рубрике “Эпоха в лицах — XXI век”. В ее рамках мы представляем талантливых современных авторов, чье творчество в той или иной степени определяет литературный ландшафт нашей эпохи. Приглашаю Вас принять участие в этом уникальном проекте!» — прочитал он вслух.

— Это же развод! — сделал вывод.

— Почему же?

— Ну какой же ты ландшафт? — друг-доктор-биограф даже головой покачал. — Нет! Так-то любая коровья лепешка в некотором роде ландшафт. Но если уж тебя и переводить в эту плоскость, ты скорее какой-то провал...

— Мне дорого твое мнение! — я даже не фыркнул. — Но пишет это авторитетный критик и литературовед. Ему, наверное, виднее, какое я там плоскогорье. К тому же! «Литературная...» тебе ни о чем не говорит?

— Раз уж я психиатр, то о многом... Лицо эпохи, как мило.

И замолчал. В общем, с Павиком мы случайно... подружились, что ли? Он искал соседа в свою трехкомнатную чешку. Он тоже писал, но уже откровенно отчаялся. У него не было никаких перспектив и надежд. Поэтому, когда появился я, это было настоящим откровением... Для него.

— И какая же легенда? — спросил устало он.

Осталось только плечами пожать.

— Я написал роман. Эпохальный. Двадцать лет писал. Сюжет простой. Представитель мирового капитала, почетный триллионер Илон Воландер прибыл в Москву на бизнес-форум. Прямо на Патрики. И случайно, насколько случайным могут быть действия триллионера, встретил крипто-инвесторов: Мишу Фюрера и Ваню Фрилансера...

— Оригинальный сюжет, — заметил язвительно Павик, — Рукописи не горят и не продаются.

— Бесспорно, — согласился.

— Это же моя книга... — тихо произнес он.

— Я ее переписал, — деланно обиделся. — Илан Воландер — вот новация!

— Но все же легко узнаваемо! — возразил Павик.

— Но кто читал твой роман, чтобы сделать выводы? — спросил и рассмеялся.

Павик ожидаемо обиделся. Но не мне же одному подтрунивать. К тому же мне действительно было смешно. Он такой забавный в своем возмущении. Мы с Павиком давно пришли к соглашению. Более того! Сейчас пересмотрели бы, но взяли слишком много обязательств, налепили смыслов и традиций, так сказать... Одна из наших молчаливых договоренностей — мы не вспоминали роман. Открыто. Полунамеками случается, но без упоминаний. Нет, мы очень серьезно поругались в первый раз. Не разговаривали несколько месяцев. Но потом как-то успокоились и перестали вспоминать... наш роман.

— Ты не простил? — спросил сразу, как успокоился.

— Блин, Марик. Вопрос в стиле «Ты что, обиделся?». Ты по факту украл мой роман. Почему я должен прощать?

— Твой роман оказался проклятым, — я даже руками замахал. — И ты это знал.

— Догадывался, — Павик не стал возражать. — И что? Ты бы не стал его красть?

— Если бы знал о проклятье? Конечно, не стал бы. Я же был нормальным автором. Не сказать что особенно перспективным и коммерческим, но писал рассказы, посещал мастер-классы, участвовал в конкурсах, периодически печатался... У меня был вектор и я по нему двигался.

— И тут я! — снова эти глупые эмоции выплеснул.

— И тут твой роман...

— Ага, все же мой! — обрадовался.

— Тогда твой. Я его переделал уже потом. Но да! Хорошо! Я взял твой роман. Он же гениальный, что ни говори. Настоящий мясной пласт. Жарь и жарь. Не удержался. Да никто бы не удержался бы, Павик. Материал — идеальная вырезка, любой бы куснул. А кто не смог бы — лизнул бы или плюнул. Это вполне естественный поступок для современного человека.

— Не буду спорить. Просто не понимаю, как мой... наш роман, связан с этим ландшафтом. Литературным.

Мне тяжело было признаваться. Одно время я буквально бредил его романом, славой и всемирным признанием. Я думал, что буквально схватил за хвост свою птицу удачи. Пропуск большую литературу. Могильный камень в бессмертье. Ведь книга Павика гениальная. Я и сейчас готов заложить за нее душу. Я просто не учел проклятье.

— Ладно, — произнес медленно.

— Да! Мне не стоило красть твой роман! — согласился я. — Это...

— Подло?

— Непрактично и глупо. Если бы я тогда верил в проклятья, никогда бы не влез в это дерьмо. Поостерегся бы. Наверное.

Павик только руками пожал.

— Ты был молод и самоуверен, Марик.

— Мне было тридцать три. Самый сок, — иногда мой друг откровенно загонял.

— Хорошо. Тогда просто самоуверен. Вот почему самоуверенность не объявили смертным грехом?

Не выдержал. Рукалицо.

— Как с тобой можно говорить серьезно?

— Да не хочу я слышать твое нытье из-за проклятья. Это у тебя смесь жалости к самому себе и зависти. Ты такой несчастный, никому не нужный писатель-плагиатор, носишься с прекрасным романом, который... вот даже не знаю, что он может сделать. А вокруг тебя бегают всякие разные прости-прощай-литераторы более успешные, более знаменитые и более счастливые, чем ты. Еще и пишут за них нейросети...

Я буквально застонал.

— ИИ самое болезненное, что со мной происходило за последние десять лет.

— Ну, вот. Опять нытье. Двигайся, живи, строй планы, придумывай миры, пиши... Тебя же раньше перло от этого и без моего романа.

— Нашего романа, — поправил на автомате. — Но ты прав. Просто ныть бессмысленно.

Мы снова замолчали. Выдохлись. А еще приятно было сидеть в парке, на скамье, в тишине буднего дня, с четким планом и пониманием того, что финал моего приключения если не близок, то уже осязаем.

— У меня есть план. Хороший. Рабочий. Все просто один к одному. Я уже связался с этим автором. Это литературный критик. Молодой, амбициозный и голодный. Смотри. За то, чтобы оказаться ландшафтов в литературе он просит всего пятьдесят тысяч.

— Смешные деньги за литературно-ландшафтные работы, — согласился Павик.

Я поднял палец вверх.

— О чем это говорит?

Павик снова плечами пожал.

— Марик, дорогой мой! Ну откуда я знаю?! Распродажа нравов и литературной критики?

— И это тоже. И это тоже! Но, думаю, нашему ландшафтному дизайну еще очень хочется денег. Жадные сейчас люди.

— Ты тоже был жадным в молодости, — не преминул уколоть он.

— Я был жадным к славе. Но это неважно. Я ему отдам рукопись моего... хорошо-хорошо! Нашего романа. И пропаду. Исчезну. Уеду в тайгу. Или в степь.

— И?

— И он обязательно наш роман украдет. Не может не украсть. Гениальная же вещь. Чуть актуализировать, поправить реалии и он сделает его знаменитым и богатым. Он наверняка так подумает. Украдет. Украдет и избавит меня, наконец, от этого проклятия. Как тебе план?

Павик промолчал. Я даже посмотрел на него. Впервые за хрен знает сколько времени он не вставил свою реплику в ответ на мою.

— Мммм? Что думаешь? А, Павик? Я от тебя избавлюсь. А ты от меня.

Снова молчание. Меня даже заводить это стало.

— Что молчишь?

— Радуюсь, Марик. Радуюсь! — и снова замолчал.

Молчать было немного странно. Глупо и странно. Но я выдержал минуты две.

— Скоро придет критик. А ты так и не сказал, как тебе план.

— А тебе это важно?

— Значит важно! В конце концов, Павел Константинович, это уже мой выбор. Уже только мой. Проклятье на мне. Значит и мне решать, что с этим... нашим романом делать.

И снова молчание. Это уже стало раздражать.

— Понятно... — протянул, наконец, Павик. — Значит пора. Действительно пора нам прощаться, Марик.

— А прощаться-то зачем?

И тут Павик рассмеялся. Сегодня просто день странностей! За смех в нашей компании отвечаю я. Павик старательно и тщательно отыгрывает рыцаря печального образа. Только изредка позволяя себе кривую, очень поломанную, как через колено, усмешку. Смеялся сейчас он тоже с грустинкой. Но все же смеялся.

— Кроме того, что все в этом мире имеет свое начало и конец? — спросил отсмеявшись.

— Это мне говорит мой личный призрак?

— Призраки тоже конечны. И вот ты сделал первый шаг к этому.

— Какой? — решил уточнить я. — Решил избавиться от проклятия?

— Именно. Ты же прекрасно понимаешь, что проклятье и призрак, который помогает тебе писать как-то связаны?

Только плечами пожал.

— Честно говоря, я думал ты мое третье наказание за кражу нашего романа.

Павик ехидно так улыбнулся.

— Только не говори мне... — у меня аж зубы задолели.

— Именно!

—Да почему так!

— Ну, а как ты хотел? — он только руками развел. — За право быть хранителе или проводником великой литературы. С большой буквы и все дела. За это надо пострадать. И не только при жизни. Нет. Посмертное страдание входит в стоимость само по себе. А ты еще и пробрался туда через кражу...

Я встал. Сказал бы вознесся, но нет. Просто встал.

— Хочу уточнить! Я скидываю наш роман этому чудику от критики. Сразу становлюсь призраком, ты отлетаешь себе спокойно туда, где живут призраки...

— Что ждет призрака — понятие не имею. Но и ты не сразу заступаешь на вахту. Мир милостив и расчетлив. Тебе дадут немного времени закончить дела... Стой! Ты куда?

Он поспешил за мной, потому что я довольно резво шагал на выход из парка.

— Ты что не хочешь вписать себя в ландшафт?

— Я что-то призраком стать не тороплюсь, — признался как на духу. — Я помучаюсь. Да с романом нашем неудачно пока. Ну так я сварщик шестого разряда. Меня вот на вахту зовут... Ты мне лучше скажи... Вся вот эта эстафета давно?

— О-хо-хо! Хороший вопрос. Ты не представляешь насколько!

— Что? Как книги стали печатать?

— Ты что! Намного раньше?

— Только не говори, что и Гомер...

— Какой Гомер! Гомер — это попса. Для того времени, как песни Стаса Михайлова. Никакого отношения к высокой литературе он не имел. Там другой был страдалец...

В общем, через пять минут мы уже сидели в кафе и пили пиво.

Мы, графоманы, авторы, литераторы, писатели, прозаики, поэты, эссеисты, публицисты, мемуаристы, сказочники, баснописцы, беллетристы, романисты и прочая — жутко тщеславны. Но инстинкт самосохранения никто не обменял...