Совет

Биографы Льва Николаевича вскользь упоминают, что зачастую его «хождение в народ» заканчивалось досадными недоразумениями. А после того, как графа изрядно помяли на сельской ярмарке, Софья Андреевна решительно запретила Толстому подобные вылазки.
— Прекрасно понимаю, как тебе необходим материал для романа, — строго сказала супруга, — но совсем не обязательно покидать пределы усадьбы.
Так в Ясной Поляне был заведён обычай принимать посетителей по вторникам и четвергам. Встречи эти проходили под присмотром отставного солдата Мартынова, прежде воевавшего под командованием графа в Крымскую кампанию, а сейчас превратившегося в некое подобие секретаря.
В полдень, завершив работу над очередной главой, Лев Николаевич покидал кабинет и отправлялся на верховую прогулку. К этому времени во дворе усадьбы собирались странники, богомольцы, мужики и бабы из соседних деревень. Мартынов, одетый в чёрную черкеску и казачьи шаровары, расставлял посетителей по ранжиру. Чертил на земле линию, заступать за которую запрещалось. Постукивая нагайкой о голенище сапога, обходил строй. Выявленные намётанным глазом пьяницы сурово изгонялись. Выслушав историю каждого, выпроваживал вон попрошаек. Упреждал оставшихся, что попытка прикоснуться к графу грозит немедленной карой. Слёзы и «упадание в ноги» дозволялись.
Вернувшийся с прогулки Толстой, переодевался, пил чай и выходил к просителям. Благосклонно выслушав историю, делал пометки в блокноте. Заинтересовавшись, задавал вопрос-другой. Затем, по-отечески потрепав по голове челобитчика, оделял пятаком. Случалось, что растрогавшись, мог вручить и гривенник.
На том аудиенция заканчивалась.
Лев Николаевич уходил в дом обедать, после чего дремал на диване в кабинете. Дворня тем временем готовилась к приезду иной публики, прибывающей в имение на пролётках и бричках. Слуги, расставив во дворе стулья, обносили гостей квасом или горячим взваром. На крыльце появлялся, облачённый в камлотовый сюртук и светлые панталоны, Мартынов. Пояснял, что каждому отводится на аудиенцию не более четверти часа, а число посетителей будет зависеть от самочувствия его сиятельства. Порядок посещения устанавливается путём вытягивания жребия.

***

Высказав слова участия даме, поведавшей о неудачной попытке основать в Касимове общество трезвости, Лев Николаевич принял юношу в студенческой тужурке, принёсшего стопку тетрадей со стихами собственного сочинения. Следом явился коммивояжёр, попытавшийся под личиной разорённого помещика продать графу паровую маслобойку. Что бы изгнать его, пришлось прибегнуть к помощи хмурого Мартынова.
— Выслушаю ещё одного и на сегодня достаточно, — объявил Лев Николаевич. — Устал.
Последним оказался тульский купец, появление которого наполнило кабинет запахом олифы и масляной краски. Проверив на прочность предложенный стул, гость сел, широко расставив ноги,
— Явите милость уделить внимание, ваше сиятельство.
— Просто, Лев Николаевич, — прервал граф.
Купец благодарно склонил голову, оценивая оказанное уважение.
— Пришёл за советом, — продолжал он. — Уж не откажите. Который день терзаюсь сомнениями в правильности своего решения. По-христиански поступил, али нет?
— Продолжайте, — заинтересованно подался вперёд граф, предчувствуя наконец услышать именно то, ради чего и затевались эти встречи.
— Дело такое, — помявшись, заговорил купец. — Намедни понадобилась тысчонка, чтоб с поставщиком расплатиться. При моих оборотах сумма невеликая, да уж больно срочно нужная. Что делать? В банке полдня потеряешь, да и волокиты не оберёшься. Вот и решил занять у знакомой вдовы, что доходным домом владеет. Женщина небедная, а, главное, в доверительных отношениях давно состоим. Бегом к ней. Объяснил, что беру от силы на неделю и готов какой угодно залог оставить. Та, смеётся, руками машет. Мол, что за пустяки и из шкатулки деньги достаёт. Я тотчас расписку написал и с благодарностью передал.
Купец замолчал. Виновато ухмыльнулся.
— Только в расписке, сам не знаю зачем, вместо «тысячи», взял, да и «сто рублей» написал. Видимо чёрт попутал.
— И что вдова?
— Убрала бумагу, не прочитав.
— Однако!
— Подходит срок, являюсь к ней и выкладываю «катеньку». Говорю, что премного благодарен, извольте получить.
Купец заговорил на два голоса. Басом за себя, и пискливо за вдову.
— Где же остальное? — спрашивает.
— Сверьтесь с расписочкой — отвечаю. — Сколько брал, столько и отдаю. Слава богу, долги всегда возвращаю.
Открывает она шкатулку, читает бумагу и глазам не верит.
— Караул! — кричит. — Вор!
— Извольте, — говорю, — готов сей же час к мировому отправиться. Пусть власть нас по закону рассудит.
Толстой укоризненно покачал головой.
— И за каким же советом вы пришли? Чего ожидаете?
— Я сначала как собирался поступить, — поскрёб бороду купец. — Вернуть тыщу и пальцем в расписке строчку, где сотня прописана, указать. Посмеялись бы вместе, выпили чаю и делу конец. А потом же решил, что эти девятьсот рубликов вдову не разорят. Но если завтра какой лиходей к ней в доверие влезет, то и по миру дурёху пустить сможет. Всяк знает, в денежных делах никому верить нельзя. Лучше сегодня от меня урок получит и впредь подобных ошибок не совершает.
— Мне видится, — мягко заметил Лев Николаевич, — что розыгрыш несомненно удался, но деньги хорошо бы вернуть.
— Ан нет! — погрозил пальцем купец. — Покойный папаша учил, что пока себе пребольных шишек не набьёшь, ума не наберёшься. Да и я, получается, пострадал изрядно. Друзей не имею, а теперь хорошей приятельницы лишился и врага нажил. А почему? Потому как поступил по-человечески, себя не жалея, ближнему помог и на верный путь направил. Ради благого дела дружбой пожертвовал.
Толстой задумался, пристально рассматривая гостя.
— Все мы смертны, — наконец сказал граф. — Придёт время и каждому придётся предстать перед Создателем для отчёта в земных делах. Судить нас будут не по житейским законам, а по христовым заповедям. Вот и поразмыслите, что не разум, а сердце, в котором божья искра горит, подсказывает. Ведь не просто так ваша душа томится.
Лев Николаевич встал, давая понять, что аудиенция закончена.
— И запомните, люди молят Господа помочь им извне, а Он, всегда готовый помочь, в них самих.
Купец неуверенно кивнул.
— Позвольте, провожу, — добавил Толстой, ласково глядя на растерянного гостя.
Спустившись по лестнице, вышли на крыльцо.
Купец, пройдя через двор, сел в пролётку, взял в руки вожжи и тут лицо его просветлело.
— Понял я, ваше сиятельство! — выкрикнул он. — Истинный крест понял!
— Вот и славно, — облегчённо выдохнул Толстой.
— Пятьсот рублей верну! — завопил купец и хлестнул лошадей. — Так оно по-божески будет. Пятьсот!