ВЫШЕ УШИ, ЗАЙЦЫ! или ПРЕДИСЛОВИЕ К НЕСУЩЕСТВУЮЩЕЙ КНИГЕ

Не всё в этом мире, зайцы мои, поддаётся чёткой классификации. Вроде бы смотришь на мир, и порой он кажется чётким и понятным: Волга впадает в Каспийское море, за рассветом следует закат, красный сигнал — стойте, зелёный — идите. И так дальше.

Большинство обитателей этого мира также выполняют некие понятные функции: дворник, мойщик окон-альпинист, продавец-кассир, ремонтный рабочий, водитель, врач, губернатор и т. д.

Но есть, конечно, люди не понятные, функционал которых определить просто невозможно. Это некоторые чиновники и, пожалуй, поэты. И если до того, чем занят чиновник, дознаться всё же можно, то с поэтами сложнее. Я имею в виду стихотворцев настоящих. Не тех, которые ни дня без строчки. И не тех, которые, не особо умея рифмовать, но прибавив к своему занятию последнюю букву латинского алфавита, кажется, сумели сделать поэзию профессией. Это просто трудяги, рабы обязательств — как контрактных, так и эфемерных. Никакая не загадка.

А вот поэты настоящие — что ими движет? Как их ошарашивает замысел? Где перемыкает? И как они бросаются к блокноту?

Вот не могу себе этого представить, зайцы мои. Вот писатели — те, что хорошие, что плохие — более-менее просты, как мычание. Понятны.

А поэты — нет.

Хотя я с ними и знаком, и коньяк с ними пивал — в подворотнях и в заведениях. А понять их не могу. В какую секунду их нахлобучивает вдохновение? Очень интересен процесс.

Из поэтов в процессе творчества я видел разве только подзабытого ныне Орлушу (признан иноагентом). Тот, будучи вдрызг пьяным, кропал фломастером на фартуке официантки некие вирши. За официанткой, признаться, наблюдать было интереснее — ей не нравилось, что сатир-старикашка пачкает ей форменную одежду, но возразить отчего-то не могла.

Наверное, этот случай — не показатель.

И вот, чтобы разобраться в поэтской психологии, Лев Валерьевич решил рассмотреть поэта в экстремуме. То есть, это должен быть поэт не пьющий (да, знаю, нонсенс). И чтобы про любовь не писал.

И я такого нашёл!

Давайте познакомимся с ним. Поэта зовут Сергей Есипов. Пишет под псевдонимом Куб (или Чёрный Куб). Знаю его много лет, но не так, чтобы близко. По не сказать, чтобы регулярным, наблюдениям, характер у человека — самурайский, суровый. Вырос где-то в Сибири. Рассказывал мне про чёрный снег Кузбасса. Знойная Якутия ещё в анамнезе. Помотало, одним словом.

Внешне Сергей отдалённо похож на Чикатило. Но я тоже на него похож (мне как-то дети в Бутово об этом сказали). И вот, помню, идём мы с Сергеем от славной галереи «Ходынка» к метро. Зимой. А вокруг тихо-тихо. Лишь снежок поскрипывает. А это, как сейчас понимаю, всё живое от нас, двух чикатил, разбегалось и пряталось.

Как поэт Сергей издавался ровно один раз — в некоей коллективной антологии, названия которой я уже не упомню. Стихов его, кроме очень узкого круга людей, не знает никто. Пишет Чёрный Куб Есипов не каждый день. Паузы могут быть долгими и непредсказуемыми, не укладывающимися в графики. Это обстоятельство значимо, зайцы мои. Значит, аккумулирует стихотворное вещество. А потом — раз! — и выплеснет накопившееся.

И не про любовь. Ну, может, в глобальном смысле всё-таки да. Но это не (как говорил Лимонов) «мещанская судорога под одеялом». Не пафосные сопельки, не сюси-пуси.

Тут, скорее, знаете, как производство роботов-трансформеров. Которые потом встают с промышленных горизонталей и — грохоча, лязгая — идут вершить свой странный путь.

Поэзия Есипова — это некие, как я понял, пророчества. Видения техноапокалипсиса, победившего пластмассового мира. И — да — они наполнены ужасом. Но этот ужас явлен не в эмоциях, а, скорее в монотонных перечислительных конструкциях.

«Земля плоска, как голова евклида,

Спит лобачевский, пухом ему сфера,

Остатки homosapiens, как вида,

Утилизируют на благо новой эры»

Может, действительно что-то открывается цепкому взгляду поэта-самурая?

Вы знаете, но мне это напомнило Уильяма Блейка. Такая же интуитивная, странная мистика. Только у Блейка агнцы, ангелы и прочие мистериальные герои. А у Куба Есипова агнцы отрастили клыки и жуют ими равнодушный стылый мир.

«Удавки скрутки свёртки катастроф

Равнение в затылок, старт модели

Сигнал, день домино, финальный ров

На фоне будней трудовой недели»

Что-то тут есть, конечно, от Янки Дягилевой, которая тоже по какому-то наитию в лучших вещах выстраивала последовательности леденящих душу образов.

Впрочем, «кубический» мир не лишён красоты:

«Я дымом на стекле луну рисую».

Источник вдохновения — непроясняем. Сам автор говорит следующее:

«Открытый космос горстями пью,

Глаза закрыв, до краёв пустой».

Впрочем, иногда взгляд нашего выпивателя горстями космоса падает и на грешную современность, которая становится мишенью инвектив:

«По ком звенят окаянно лбы,

Не извиняйся — молись, икай,

Крестом украсив души нарыв,

Катись к успеху. Не опоздай»

Звон окаянных лбов — это прекрасно, кстати. В принципе, хорошая иллюстрация к ситуации, скажем, в так называемой «большой литературе».

Апокалиптические видения я не то, чтобы люблю, но уважаю. Особенно, когда они не нарочиты, не просчитаны, а рвутся наружу из глубин души, как отрицательные герои эпопеи «Чужой» из несчастных астронавтов.

«Хор обезглавленных

Хор обезвреженных

Душ позабытых в пустынях заснеженных

 

Делай как мы, делай лучше и чаще

Будь обезьяной-как-надо-ходящей

Будь обезглавленным

Будь обезвреженным

Будь единицею право-бережною

Будь существом с человеческим именем

Будь потребителем жидкости синей

 

Будь или сдохни!

Сдохни но будь.

Капает с чёрного вымени ртуть».

На путь поэта стихотворец Куб смотрит без розовых очков:

«... путь,

Светлый и трудный, как пьяный поход к унитазу».

Мир — это страшное место, зайцы мои. Холодно и одиноко в нём душе трепетной. Обычный поэт дал бы страдания такой вот, заброшенной в мир кошмара души. Но поэт Куб возносится примерно туда, где наливают в горсти космос, и смотрит панорамно, с высоты.

«Пейзаж, что пей да пой.

Упитый горем люд за правду-матку

Рубил друг друга русскою тоской...»

Всё ли так мрачно? Да не мрачно, в том-то и дело. Просто без розовых очков писано.

Но какие-то моменты просветления, некоего даже оптимизма в стихотворном наследии поэта Есипова просматриваются. Например, вот:

«Убили негра.

Нам не всё равно.

Мы косим трын-траву, косим, косеем,

Из всех искусств важнейшее кино,

Про космос и мышей, хвала Диснею.

 

Вставать, спешить за пряником, любить

Себя, четыре джи терзая пальцем.

Мы — лучшие, и нас не победить,

Мазай не выдаст.

Выше уши, зайцы».

Это очень трогательно. У меня прямо душа запела, прочитавши.

Мне почему-то кажется, что вместо полемических заметок у меня появилось предисловие к стихотворному сборнику. Почему нет? Когда срастётся с издательством (а всякие достойные тексты рано или поздно путь к людям находят), пусть это и будет предисловием.

Быть добру!