ГОЛЫЕ, НАСТОЯЩИЕ И НЕ ОЧЕНЬ 3.0

Хотя я был младше всего на три года, кроме секса мы редко находили темы для разговоров. О себе почти не говорили. Аня ценила тишину: зимой ей приходилось постоянно подменять заболевших сотрудниц, и долгие часы с микрофоном среди шумных городских улиц и дотошных туристов её сильно утомляли. 

К выходным мы только выпивали, занимались сексом, немного спали — и снова исступленно им занимались.

Аня оказалась девушкой исключительно для искусных плотских утех. Это примитивно, но секс с ней можно сравнить с зудом, который ей необходимо унять.

Я уже прикидывал, как поставить точку. Например, удивить подругу сексом в новом месте — так, чтобы ей гарантированно не понравилось. Или устроить подобное непотребство прямо в спальне.

Мой план сработал. Пусть не так, как я рассчитывал, но иногда безумные идеи бьют в цель лучше любого выверенного сценария.

Зима была на удивление тёплая, без снега — хоть Новый год отодвигай.

Однажды вечером я признался Ане, что давно мечтал посмотреть на ночной город с крыши.

Она внимательно посмотрела на меня и сказала:

— Оденься потеплее и попроще. На чердаке не убирают.

О, знаменитый, легендарный и мистический Санкт-Петербург! Именно здесь, между небом и серой невской водой, родился питерский мистицизм.

С высоты крыш привычная архитектура обретает иные смыслы, обнажая строгую геометрию и величие города. Вдали яркими мазками горят подсвеченные купола: золотой Исаакий, ультрамариновый Измайловский, воздушный силуэт Смольного собора. А совсем рядом с нами — изумрудный купол Казанского, до которого, кажется, можно дотянуться рукой. В лучах подсветки монументальные здания теряют земную тяжесть и парят в темноте, словно разноцветные воздушные шары. А внизу, по венам Невского проспекта, пульсирует жизнь: летят в разные стороны неоновые блики машин и лазурные стрелы автобусов.

Любуясь пейзажем, Анна опиралась на «скворечник». Я стоял на скате чуть ниже, пока не повернулся к ней лицом.

Там, на крыше, я впервые взял инициативу в свои руки.

Всё началось как обычно: сначала я целовал, гладил, ласкал...

Её тело в это мгновение расслабилось, растеклось. Моя рука скользнула ниже, незаметно развязав бантик на её тёплом палаццо, — и я мягко коснулся её там, куда без персонального кода не войти. Она замешкалась, не понимая, как реагировать:

— Эй, ты куда?

Но не успела — я уже приступил к изыскам, уходя от диалога в её самые сокровенные глубины. Большим пальцем правой руки нежно стал вращать вокруг стратегической точки, помня, как чутко и напряжённо она всегда отзывалась в самом начале. Внутри неё всё постепенно наполнялось теплотой, пока не потекло. Я ласкал её, втирая эту влагу в «стратегическую точку» глубже и глубже. Она прерывисто стонала, но даже тут «включила» сержанта:

— Не крутись. Дави на кончик. Сильнее. Сильнее! Да. Да...

И следом:

— А ты забавный. Всё, я готова, бегом домой!

Но я, твёрдо взяв её за руку, повёл по гулкой крыше на самый верх.

— Куда?.. Как ты себе это представляешь? — поинтересовалась она, и её глаза блеснули от любопытства.

Молчу. Нет ничего более практичного, чем внезапная немота, когда собираешься приступить к мужскому делу.

Расстелил свой пуховик. В её глазах — удивление и всё тот же вопрос.

— Доверься мне, — сказал я, повернув её к себе спиной. — Приляг и держись за конёк руками и локтями.

— А не свалимся? — покорно отозвалась она.

— Всё будет хорошо. Будешь слушаться — мощно кайфанём, — лукавил я.

Настороженная грация легла, удерживая тело на локтях и коленях, и изогнулась, как пантера перед прыжком. Я снял одну штанину её палаццо, позволяя коленям разойтись ровно настолько, насколько нужно. Слегка надавил на её спину, приподнимая на нужную высоту её точёную мраморную попку. Держась за её талию обеими руками, я подался вперёд, ловя нужное направление. Менял позу, выстраивал правильный угол, пока я не начал то слегка погружаться в её влажную лагуну, то выскальзывать обратно.

Наконец, резкое, уверенное движение — и Анна тихо, прерывисто ахнула, вжимаясь лицом в воротник куртки.

— Держись крепче, сержант.

Она приподняла голову, повернувшись ко мне. В её глазах вспыхнули хулиганские искорки:

— Ничего себе — кунштюк!

— А что это?

— Было такое словечко у царя Петра.

— И?

— Что-то неестественное, но, как говаривали в те времена, плезирное.

— Как там тебе вид? — толчки стали отдаваться не только в её теле, но и в речи.

— Кра-со-та-а-а-а...

Со стороны, наверное, всё выглядело очень авантюрно и дерзко.

Так мы и двигались в такт на угрожающе ухающей, хилой, шаткой, ветхой крыше над самой пропастью. Время словно остановилось. Вокруг нас на километры раскинулся сияющий в ночи Петербург, а здесь, на высоте, существовали только её участившееся дыхание, сумасшедший стук двух сердец и пугающий, надрывный гул старого железа под нашими телами.

А что если действительно свалимся?" — зудела в голове трусливая мысль. У меня вопрос стоял о жизни и смерти: «Сейчас вообще что опаснее? Внутри её быть или снаружи?» Я был серьёзно зависим — от её рук, от её приподнятых ягодиц, за которые держался обеими руками. Если внутри — придётся ещё сильнее натягивать её тело: «А что если руки ослабнут и сержант не выдержит двоих?»

Но, раз за разом убеждаясь, что отточенное фитнесом тело застыло, ничуть не меняя позы, я успокоился. Насаживал, почти не вынимая, и чувствовал, как её пальцы в кожаных перчатках всё сильнее сжимают конёк крыши.

Движения стали привычными, а следом — неотвязными. 

Я посматривал свысока на подсвеченную прожекторами фигуру генерала Барклая-де-Толли, сравнивая себя с ним. Он тоже был мастером изматывать противника.

Наконец-то всё шло по моему плану. Мой сержант пока не собиралась капитулировать. Я не торопил события, ожидая ключей от сдавшегося города — чего-то вроде её тихих слов: «Эй, я уже без сил».

Но тут всё пошло не так. 

Если сначала она только тихо постанывала, то теперь, по мере крещендо страсти, начала вскрикивать. Я не обращал на это внимания. Главное, чтобы она не теряла контроль над собой полностью.

И вдруг случилось это!

На самом пике она крикнула так пронзительно, что её голос испуганной птицей взвился над крышей в иссиня-чёрное питерское небо.

Этот взрыв-фортиссимо понёсся по притихшему Невскому проспекту.

От неожиданности я едва не потерял равновесие. Если раньше в момент её оргазма я думал о соседях, то теперь — о прохожих внизу. В этом крике не было и капли игривости. Никто внизу не подумал бы: «Да ладно, просто какая-то девчонка бесится».

Это был чистый, первобытный ультразвук.

Сердце ушло в пятки. «Всё, сейчас точно вызовут полицию!» — обожгла паническая мысль.

Сохранивший Париж от разрушения генерал Барклай, бравший его когда-то по-тихому, там, внизу, казалось, укоризненно покачал головой.

Капитуляция Анны вышла куда громче, чем я рассчитывал.

Вскоре, отпустив процесс, я дёрнулся несколько раз всем телом и сел на куртку перевести дух.

Ну как же так? Ведь так хорошо всё начиналось.

Это было похоже на резонанс. Оргазмический!

То ли совершенно случайно был найден правильный угол вхождения, то ли виной всему послужила более длительная сексуальная сессия — не знаю. И вообще, этот странный резонанс между чем и чем? Ведь стратегическая точка была предельно стимулирована уже в самом начале. Возможно, между «базой» и мифической точкой Джи?

О боги, сколько же у этих женщин резонирующих между собой корней!

Хотя был один приятный бонус. Цель Ани — взвалить на мои «хрупкие юношеские» чресла миссию по её покрытию целой футбольной командой — перестала быть навязчивой.

Теперь воинственное естество Хэппинессы требовало нового катарсиса. Все мысли Анны жили уже в другом теле — в теле, осчастливленном резонансом. И почти любая тема теперь сводилась к воспоминаниям о том, как это было здорово.

— Это очень важно для меня, — взволнованно говорила она, — если моя сексуальность — скрипка, то раньше она была двухструнная...

Началась дикая охота за оргазмическим резонансом.

Мы пробовали воссоздать в точности ту самую «позу на крыше» дома. Это походило на зуд познания, который Анне — да и мне в самом начале — необходимо было унять. Казалось, я существовал только для того, чтобы одновременно задеть эти две струны. До их совместного резонанса. До самого обрыва струн...

Моё присутствие будило в ней то материнскую заботу днем, то злость на меня — не способного сделать всё как надо ночью.

Струны звенели одна за другой, но мелодия её счастья в моем исполнении упорно не переходила из форте в фортиссимо.

Моя отстранённость крепла, превращаясь в механическую работу электроприбора: результат есть, эмоций нет.

И чем чаще я отрезал «ни за что», тем выше была вероятность, что после глубокого горлового минета прохожие на шумной улице вряд ли слышали её «форте» на холодной крыше.

Похоже, мистический оргазмический резонанс улетел. Как Карлсон. Только без обещания вернуться.

В субботу утром я проснулся под доносившийся из кухни хит группы Ace of Base «Happy Nation». «Совершенный человек», переиначив припев, громко подпевал: «Хэппинесса, хэппи, хэппи, хэппи нееесаа...» Одновременно оттуда потянуло свежемолотым кофе.

Я открыл глаза и, осторожно опираясь на локти, поднялся с подушки. Голова раскалывалась. Утро выдалось невесёлым — и не только из-за похмелья. Видимо, ночью кто-то слишком жёстко экспериментировал в постели. В ногах валялись пачки от презервативов — судя по ярким обёрткам, со вкусом клубники и шоколада.

В памяти всплывало, как она всё заводила и заводила меня, показывая, в каких позах мы будем это делать, и сколько раз между минетами Аня меняла мне один кондом на другой.

Вот бы найти и нацепить презерватив со вкусом расставания.

Я перевёл взгляд на передвижной столик. Три пустые бутылки: две из-под вина и одна из-под «Столичной». Две тарелки — с фруктами и нарезкой. Два бокала. Оба пустые. На дне одной из винных бутылок мне что-то померещилось. Тихо застонав, я с трудом поднялся и побрёл на кухню.

— Боже, как ты паршиво выглядишь! — энергично воскликнула Анна, стоило мне переступить порог. — Тебе надо выпить кофе.

Я кивнул. Анна — уже полностью одетая, волосок к волоску — с улыбкой протянула мне чашку. За три с половиной недели я успел привыкнуть к этому потрясающему вкусу, и сейчас горячая керамика уютно устроилась в моих ладонях.

Несмотря на то, что ночью она в одиночку приговорила две бутылки вина, Аня выглядела отдохнувшей и посвежевшей. От неё приятно пахло мимозой. И от этой её безупречной красоты мне становилось ещё тоскливее.

«Секс делает женщину красивее, а мужчину...» — вспомнил я её слова.

Взгляд мой скользнул вниз: по лёгкому животику — круглому, молочному, скатному; по собственным мятым трусам. Я слегка подрагивающей рукой почесал небритый подбородок. Да, надо признать, что я не только выглядел паршиво, я себя и чувствовал точно так же. Ладно, как говорится, уж какой есть.

— Я выйду, куплю круассанов, — сказала Анна. — Может быть, примешь пока душ?

Она часто спускалась в пекарню и приносила разнообразную выпечку к завтраку и сладости. Я осторожно кивнул. Коротко. Без эмоций.

— Да, сержант. Пора оправиться. Прибуду к завтраку в десять ноль-ноль по Гринвичу. Или по Фаренгейту? Ну, ты, я думаю, поняла, — и, не дожидаясь ответа, я повернулся и прошлёпал босиком в ванную, не выпуская из рук спасительный кофе.

Пока Анна ходила в пекарню, я успел порезаться бритвой и теперь угрюмо промокал салфеткой кровавые следы на подбородке.

— Я был ранен в бою, — твёрдо сказал я, вернувшись на кухню и увидев, что она смотрит на мои порезы. — Носилок не надо. Прикрой меня, сестра. Думаю сегодня сбежать в самоволку.

— Держись, мой герой, я с тобой! — ответила она в тон, передавая мне тёплый круассан.

Анна подозрительно долго задержала на мне взгляд, по-видимому, почувствовав произошедшую во мне перемену. Немудрено: рядом с ней стоял раздражительный, резкий мужчина в глубоком похмелье.

— Я тут подумала, — произнесла она уже другим тоном, — может, действительно выберемся куда-нибудь на воздух, как ты и предлагал.

Подозрительно мирное выражение её лица как-то не вязалось с её образом в моей голове. Я почувствовал новый приступ головной боли, но где-то в подсознании, борясь с остатками похмелья, вызрело решение:

— Ораниенбаум. Вот наше спасение, сержант.

— Я не против. Давненько я не вводила туда войска туристов, — как-то быстро согласилась она.

— Надеюсь, ты не забудешь прицепить свои боевые медали на стратегические места.

Мы посмотрели друг другу в глаза. Она улыбнулась. Не знаю... может, и я натянул на лицо подобие оскала.

— Неплохо, солдат. Быстро ты пришёл в себя, — она благосклонно кивнула и скомандовала: — На сборы пять минут. Вперёд, герой, время пошло.

Так мы поехали в Ораниенбаум — небольшой городок под Питером, название которого переводится как «померанцевое дерево». Наша поездка в довольно колоритный, бывший увеселительный центр всея Руси заняла целый день.

Во время экскурсии по дворцу мы сошлись во мнении, что весь дом Меншикова — что-то вроде большого склада. Он, как сорока, тащил в него всё, что ни попадя: скульптуры, картины, чёрт-те какую мебель... Всё ворованное. Всё до единого.

Гуляя по парку, мы забрели на безлюдную аллею бывших катальных горок. С моря дул лёгкий ветер, с серого неба изредка моросил дождик. Трава в такую питерскую погоду становилась изумрудной, что подчеркивало величие выстроившихся в два ряда елей.

Колючие верхушки деревьев пронзали и весело разгоняли тёмные тучки, деликатно таявшие в своде небес.

Эта чудесная картина казалась нарисованной акварелью, причём небесный художник не поскупился на все оттенки зелёного цвета, особенно там, где трава смыкалась с лесом. Такое обилие зелени зимой походило на неожиданную встречу с весной или сказкой. Всё дышало в эту предновогоднюю пору хвоей и праздником.

Я почувствовал, как прочищается голова, постоянно тяжёлая в городе с его промозглой зимой.

Мелкая морось сменилась лёгким дождём. Ели, обрамлявшие узкое вытянутое поле, промокли и зябко ёжились.

Я стал озираться в поисках укрытия.

Аня, смеясь, сбежала с гаревой дорожки и забралась под одну из ёлок. Там она оказалась ещё прекрасней — как редкостная птица в своём родном лесу.

Я, догнав её, примостился рядом. Расстегнув молнию на куртке, прижался к ней всем телом и укутал её подкладом. Мы неторопливо целовались, раз за разом углубляя каждый поцелуй.

После каждого я спрашивал её голосом Морозко:

— Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?

— Ой, Морозко, очень х-х-холодно!.. Так замёрзла, — между поцелуями подыгрывала Аня.

Я, припомнив свой так и не реализованный план, решил пошутить от обратного, будто именно я — женщина:

— А я потёк, внизу у меня всё горячо.

— Что, хочешь пошалить прямо здесь? — поинтересовалась она, и её глаза, обведённые ярко-синими тенями, блеснули от любопытства.

— Почему бы и нет. Это чудо слиться с этой безлюдной идиллией, — переведя взгляд с Ани на этот великолепный ландшафт.— Сегодня мы в гостях у светлейшего князя Меншикова. Любил, прохвост, немного поразвлечься с молоденькими поклонницами, устраивая оргии. Ох, любил. Традиции...

— Собираешься навестить его светлость? — Аня кокетливо оглянулась по сторонам.

— Хотелось бы...

— И как ты себе это представляешь?

— Ну, вы ведь знаете, как сейчас говорят, — я усмехнулся. — Если что, речь уже идет об ордене, сержант.

— Выражаясь высоким штилем, он потребовал от княгини Дарьи таких необузданных и удивительных ласк и лобзаний, о которых она не могла поведать служанке, не потупив взора и не покрывшись румянцем от ланит до самых персей, — скривившись, «включила» профессионального гида Анна.

— И, получив отказ, светлейший тут же выкинул очередной кунштюк, — подхватил я в тон. — Утешился в объятиях померанцевых девиц. С пониженной, так сказать, социальной ответственностью, но повышенным либидо. 

— Джеггинсы не хочется снимать, — нахмурилась Аня в минутном раздумье. Но тут же, поёжившись от холода, как всегда твёрдо отдала приказ:

— Раздевайся!

Ожидая от слияния оральных ласк и окружающей красоты чего-то космического, я спустил брюки. Из них явилось нечто, явно не вписывающееся в обычные рамки. Аня обхватила моё богатство холодными ладонями. Чтобы не смущать коленопреклонённую женщину, я опёрся о ствол дерева, закинул голову и принялся изучать колыхание его макушки. Померанцевое древо... Надо бы украсить какой-нибудь игрушкой эту вершину. То ли ёлочную, то ли свою. 

Так я, с совершенно иррациональным ощущением триумфа, оказался вовлечён в агрессивное наблюдение за падением лучшего «образца современной женщины». Даже дождь — настоящий, промозглый — не смог омрачить мою искреннюю радость и стыдливое волнение.

«Я, наверное, какой-то особенный!» — подумалось мне. Я был очень доволен первой за всё время наших отношений победой — чистой, красивой победой над тёмными силами доминирования. Казалось, её переполняла благодарность, и меньшее, что она могла для меня сделать, — это пойти на такую оргию, как секс в публичном месте.

И я с улыбкой триумфатора на лице нетерпеливо ожидал нового чувственного волшебства...

Как гром среди ясного неба прозвучали слова Ани:

— Одевайся. Руки у меня уже согрелись.

Смеясь, со словами: «Тепло, Морозушка! Тепло, батюшка!», она выбежала на гаревую дорожку, где, как назло, появились непонятно откуда взявшиеся интеллигентного вида старушки. Остановившись, они почему-то разом повернулись ко мне, приоткрыв рты от столь шокирующего вида.

Съёжившись и больше всего на свете желая куда-нибудь провалиться, я посмотрел вниз. В недалёкой перспективе маячило моё вздыбленное достоинство. Мне с трудом удалось привести в порядок выпиравшую часть тела. Резво перебирая ножонками, я выскочил на дорогу, надеясь, что бабульки не разглядели моей ополоумевшей физиономии и вряд ли сумеют внятно описать полиции особые приметы проникшего в парк маньяка.

Дома я сказал, что давно обещал навестить предков.

У самой двери Анна задумчиво посмотрела на меня. Наверное, потому, что в этот раз я забыл пошутить.

Для неё это могло означать лишь одно: я действительно страдал.

Когда я спускался по лестнице, меня одолевали вопросы, на которые я не находил ответов. Кто я для неё? Парень для согрева? Сексуально-бытовой товар? 

Похоже, Анна нашла изощрённый способ расстаться, и этот шаг оказался по-настоящему жестоким. Когда речь идёт о чувствах, издевательские насмешки неуместны. Я посмотрел правде в глаза: наши отношения — это как американские горки, которые именно в Ораниенбауме и Америке назывались «русскими». Именно на них она захотела закончить поездку, прежде чем её стошнит. А то, что оставалось там, за спиной, — искусная любовь и ласки, унижение и даже в какой-то мере глумление — закончилось.

Я был не рад такому финалу. Особенно тому, как меня с юмором вывели из этих отношений.

Унизительно? Да. Изощрённо? Да. Смешно? Наверное. Случайно? Вряд ли!

Если судить по количеству времени, которое я потратил на размышления о любви, то разбираюсь в ней на удивление плохо. 

Когда-нибудь кто-то по-настоящему мудрый напишет честную и спокойную историю этой ужасной войны, опираясь лишь на факты и цифры. Я подозреваю, что в ней окажется гораздо больше злодеек и негодяев, чем мы готовы признать сегодня. А принцев на белом коне и непорочных дев — катастрофически мало.

По сути, выход на «сексуальное поле» даёт те же перспективы битв и величия.

И, очевидно, поражений.

Но на войне — как на войне.

Этот писатель честно подсчитает, сколько разбито на нём человеческих сердец. А сколько их ещё лежит вокруг... тёплых, сочащихся кровью. И они как будто всё ещё бьются. Думаю, этот кошмар достоин стать триптихом сюрреалиста — безумного эпигона Иеронима Босха и Сальвадора Дали.

На полотне — охваченный огнем жираф-мужчина как символ войны, и женщина, пугающе красивая, полная первобытной похоти. Из нижней части её тела выдвинуты потайные ящики, взломанные современными кодами проникновения в чужой «сад земных наслаждений».

А на правой створке — чистый апофеоз: выжженное поле брани, усеянное пульсирующими окровавленными сердцами.

На душе было горько, странно и путано, но все эти чувства перевешивало одно облегчение: больше к ней приходить не надо.