Бодайбо — 5

5.

Вы когда-нибудь видели как упускают последний шанс? Я видел. Только что. Поезд проехал мимо очередного полустанка или деревни, не суть, и увидел как тень этого поселения долго бежала за нами следом, а потом испарилась. Мираж. Так я упустил последний шанс остановить время. Дёрнуть стоп-кран и сойти с поезда. Бежать, бежать куда глаза глядят, пока силы не кончатся. 

Людей привлекает всё необычное. За это короткое путешествие я столько раз запутался в себе, что превратился в клубок. Всё необычное рядом, под ногами. Его Сережа подметает и моет по два раза на дню. Хватит конючить. 

Я — мнимый больной. Симулянт. Мне веры — ноль. Не давайте мне бесплатно сигарет и не зовите к вашему столу. Я вас проклял и наговорил кучу гадостей. Хотя вы мне ничего плохого не сделали. 

Давайте же, стащите меня за ноги с полки. Бейте меня, топчите. Превратите моё тело в кашу. Пусть по мне колесом проедет майор. Пусть на меня выльют весь кипяток, оставив вагон без чая. Всё, что угодно, только не разрешайте мне сходить в Таксимо. Умоляю. Я же там погибну. 

Серёжа трясёт меня за плечо. Будит. Говорит, что примерно через час Таксимо. Надо просыпаться. Надо сдавать бельё. И я заплакал. Сначала беззвучно, а потом слёзы полились ручьями и я заревел в голос. Вагон моментально притих. Даже стук колёс стал приглушеннее. А Серёжа, единственный, кто бы мог меня успокоить, ушёл. Я даже слышал его шаги. Слышал как хлопали его ангельские крылья. Слышал как остановилось время. А потом снова пошло. Будто запнулось. 

Я слёз с полки, растирая набухшие от слёз глаза. Я отворачивался от пассажиров и шёл в туалет. Там, в конце вагона стоял Серёжа, он разговаривал с маленькой девочкой. Рассказывал ей что-то про длинные перегоны и млечный путь. 

Я тихо подошёл сзади, машинально взял с чужого стола перочинный нож, который лёг в мою руку как влитой и воткнул Серёже в горло. Мгновение Серёжа ещё продолжал говорить, он даже не запнулся. А потом захрипел и я стал давить и резать, пока полностью не отрезал его ангельскую голову. 

Первой закричала мать девочки, сама девочка впала в транс и стояла передо мной пульсируя всем телом, будто она огромное сердце. Потом весь вагон слился в единый гул. У моих ног лежало тело Серёжи, Серёжи-Ангела, в руке я держал его белокурую голову и она должна была освещать мне путь. 

На станции Таксимо меня ждали. Возле вагона нервно курили два мужика. Одеты они были совершенно одинаково во все чёрное, как вороны. На руке одного было наколото Солнце с расходящимися лучами, а у другого Луна. Я вышел из вагона. В одной руке рюкзак с вещами, в другой голова Серёжи.

— Ты зачем Серёжу обезглавил, сука? — сказал мне тот, что ходил под солнцем.
— Он же был Ангелом, — добавил лунный.
— Я не специально. Мне казалось, он сам этого хотел, — ответил я.
— Пошли. Вахтовка ждёт.

И я пошёл за ними.

— Куда ты с головой. Выбрось в мусорку, — сказал солнечный.

И я покорно отбросил голову Ангела Серёжи в мусорку. 

Как будто ничего и не было. Всем на всё наплевать. Я еду к своей погибели. Вот уже и Таксимо. Вахтовка. Возле неё курят несколько человек. Всё в чёрном. Все нервные. 

— Сколько нам ехать? — спросил я.
— Дохуя, — последовал ответ из темноты салона.

Дохуя — это не так уж и много, если я правильно помню Евклида.