Утро
Хорошо, что я не успела спустить ноги на пол. Настороженная грация ленивца в очередной раз уберегла меня. Будь то камень, пущенный в мою спину неуверенной рукой или глыба смерзшегося снега, скользящая вниз с оцинкованной крыши, моя медлительность, рожденная в недрах не черной, а скорее серой дыры, каждый раз будто искривляет пространство и время. Камень, теряя интерес и инерцию, отвесно падает вниз в двадцати шагах от меня. До разбившейся об асфальт снежной глыбы идти еще метр.
Всю ночь по комнате гуляли сквозняки. Пробравшись сквозь деревянные ставни и обогнув складки задернутых штор, они шуршали по темным углам, потрескивали пересохшимиобоями, проверяли, хорошо ли подоткнуто слишком тонкое для таких мест одеяло.
Принесло ли муравьев потоками воздуха или они сами втекли внутрь, привлеченные теплом догорающего камина и моим дыханием, не так уж важно. Они тут. Тревожные, как черно-белое мерцание экрана телевизора. И я тут.
На застеленном вязанной салфеткой комоде — покрытые движущимся черным бисером силуэты. Я успеваю испугаться их, но вспоминаю, что вчера вечером там сидели две старинные куклы. Та, что ближе к камину, была с лицом красивой женщины. У той, что что у окна, лицо хорошенькой девочки. В викторианской Англии можно было купить кукольную голову и приставить ее к набитому опилками и конским волосом телу. Менять по-настроению не платья и обшитые кружевами панталончики, а глаза, волосы и душу. Душа живет ниже горла, между сердцем и солнечным сплетением. У меня души иногда нет.
Муравьи полностью покрыли кукол, не добрались только до обуви, которая торчит с края комода. В городе я ношу черные башмаки из воловьей кожи. Каблук у них квадратный, на боку блестящая пряжка со следами обувного воска. Для прогулок по горам — ботинки на шнуровке. Они легкие и прочные, берегут мои пальцы, когда я спотыкаюсь на дорожке, но на левом всегда развязывается шнурок, а в правом через полчаса немеет мизинец.
Пол перед кроватью блестит. Наверное, так с высоты птичьего полета выглядит медленное, неумолимое наступление шлемоблещущей вражеской армии. Когда муравьи догадались бросить в расплавленную медь олово, чтобы получить бронзу для своих доспехов? Бронза никогда не ржавеет, только покрывается патиной. В праздничные дни она лазурная, как в куске сыра «Стилтон», а в обычные — темная, припыленная. Я не переношу пыль. Муравьи не переносят амброзию и пыльцу. Мех у ленивца растет от брюха к спине — это помогает воде стекать. Водорослям не всегда нужно много воды, часто достаточно нескольких капель из ручья, берущего начало в нежном животе тучи, что осела на горной вершине.
Стекает вода, стекает сахарная глазурь, крошится имбирное печенье, на пальцах песок и липкие крошки. Если убрать из дома всё сладкое, муравьи обидятся и уйдут. Станут поносить меня на весь мир: «Нет у нее души. Новую голову приставила, а душу прикупить забыла. Пожалела денег на простую, бессмертную душу и ореховый шоколад».