Ирма

Как правильно, «увиделись» или «встретились»? Нет, «увиделись» не подходит. Могучая семантика лексем предполагает обратный контакт, связь, каким бы причудливым крестиком не вышивал макраме своего креатива.

Увиделись — это глаза в глаза.

Впервые мы встретились, когда она уже лежала в гробу.

Я приехал с чётным количеством гвоздик, охваченных траурной лентой. В тот раз почему-то не шёл дождь, день был по-летнему беспощаден. Двенадцать ноль ноль. Маленькая часовня у самого входа в Мушкетовское кладбище вместила не слишком много народу, я вошёл туда последним, как раз к началу отпевания. О её смерти и дате похорон я узнал от Нины, а она, в свою очередь, от матери Ирмы. Гроб стоял перед алтарём на двух табуретках, как принято, вокруг полукругом сгрудились её друзья, родные и близкие. Я никого здесь не знал. Меня здесь не знал никто. Был бы выбор, я мог запросто ошибиться дверью, но интуиция, дань уважения и памяти заставила, преодолевая неловкость под любопытными прицелами, шагнуть в центр круга и положить цветы в ноги мёртвой девушки с совершенно незнакомым лицом. Священник начал читать Псалтырь. Вот оно, её лицо, цвета серого мела, черты заострены, впалые глаза. Искусственный чуб из-под платка. Одна рука на груди, другую отняла болезнь больше года назад. Наконец-то умиротворение. Наконец-то позади вся боль и борьба. Смерть ничуть не старается приукрасить своих. Смерть не умеет в красивое. Я сравнивал по памяти её лицо с теми фото, которые она присылала на имейл и не находил сходства, кроме, разве что, сурово поджатых губ и упрямого лба. На фото почти везде в тёмном, с разным цветом волос, но неизменно одно — её взгляд. С широко раскрытыми глазами, без тени улыбки, неги, инстаграмности, без малейшего желания казаться лучше, чем есть. Слишком пристально, в упор. Так смотрят, перед тем, как ударить, проклясть, признаться в любви. Почему-то пришло в голову, кого она мне напоминала — Нинель Мышкову в фильме «Гадюка» 1965 года. В ней чувствовался стиль «гОтов», модных одно время, не хватало еще черного зонтика для полноты антуража. Её красота не имела той привлекательности, когда взгляд женщины будит цунами противоречий, от полного отторжения, до полного семяизвержения, когда он камнем падает тебе на дно, поднимая мутный ил, а в иле том чего только нет — и ДНК сгоревших иллюзий, и скелетики надежд, и полуразложившиеся мыслеформы такого содержания, что чертям тошно от стыда за тебя, и копошащиеся червячки еще живых желаний, и толстый, толстый слой органики, подноготной грязи, на которой, как известно, отлично растут стихи... Нет, её красота не пускала пыль в глаза, без этого обычного женского наебалова, будто этакий растопыренный душистый хмель, застывший в ожидании мохнатого шмеля. Она смотрела так, как приставляют выкидуху к горлу — кошелёк, жизнь, или секс, прямо сейчас! Ну-ка, что?! Ты видел и понимал, что эти глаза не соврут. И не потерпят ложь.

Мы жили в одном городе и были знакомы по переписке еще до войны. Она тусила на Литпроме, увидела там мои глупости, ей понравилось. На Альтерлите она не прижилась, не знаю почему. А я шарился и тут и там, унесённый ветром с помойки прозыру, болтал своей ерундой, в то время как она писала серьёзные тексты и стихи. Они были серьёзны, слишком серьёзны для меня. Её герои жили, умирали и снова жили здесь и сейчас, в прямом эфире. Театр сломанных кукол, пытающихся выкарабкаться на свет божий сквозь паутину нуара, бесконечная кружевная тень над городом, гаргульи, спустившиеся с крыш и уже почти вставшие на ноги, порочные ангелы с получеловеческими лицами и мы, привыкшие жить с ними бок о бок и во всём этом, приручившие страх в себе — вот первое, что приходит на ум. Позже она стала писать о войне и обо всем, что происходило с нашим домом, писала, как умела и от её правды мороз драл по коже. Впоследствии я убедился, что она пользовалась популярностью в определённых кругах города, её знали многие критики, журналисты, местные литераторы, приглашали на чтения. Она работала в театре, и по работе брала интервью у многих известных людей, что приезжали в Донецк. Короче, варилась в этом котле, ей было всё это важно.

Со мной она избегала встречи, хотя я неоднократно предлагал хотя бы выпить кофе. Предлагал без всякой задней мысли, хотя эта мысль всегда в подкорке. Я считал уместным, что двое взрослых людей, слегка помешанных на литературе, имеют право на встречу, обмен мнениями. Вовсе не обязательно при этом, вместо плодотворной дискуссии и споров до хрипоты обмениваться жидкостями. Просто увидеться, поговорить, чо такого.

Но она не шла. Отнекивалась, ссылалась на кучу дел, забот. Я не настаивал. Дал ей свой номер, который так и остался не набранным. Свой она не давала. Помню совершеннейший штиль в своих чувствах, — я принимал её отказ как должное, не заботясь как-то обидеться, стать в позу. Нет так нет. Мне не нужны были ни шансы, ни бонусы, ни даже намёк на примитивный адюльтер. Хотя я допускал, что причина в другом. Она боялась, что шипящий огонёк, бикфордовым шнуром прожигающий все мои креативы, перекинется на неё и тогда несдобровать обоим. Не знаю точной причины, но она не хотела, чтобы наше «шапочное» знакомство переросло в реал. У неё не было моих фото, она понятия не имела как я выгляжу, мы никогда не разговаривали по телефону. Хотя изредка общались по «мылу» и в ТГ. Меня это ничуть не напрягало, но было лёгкое удивление и чувство, что ситуация не совсем нормальная. Оставалось пожать плечами и плыть дальше, слегка поддерживая отношения.

Однажды грянул этот день. На ЛП в комментариях она объявила, что серьёзно больна. Мне в личку написала, что утром проснулась и обнаружила на руке «стрёмную» опухоль. Она развивалась молниеносно, через несколько месяцев или полгода уже стоял вопрос об ампутации. Всё это время они с мужем мотались в Ростов, Москву, в другие места, пытались что-то сделать. Она не скрывала ничего, делилась своими новостями на сайте. Вскоре руку ампутировали. Но саркома не остановилась. Она продолжала её жрать. По частям, добираясь до мозга. Два года, два долгих года. Ей приписали трамадол, но он помогал мало. Всё это время она продолжала писать стихи и выкладывала их на сайт. Я читал её стихи, а перед глазами картина — как она набирает это одной, левой рукой...

Жалость? Вряд ли. К ней она не применима. Не лепится к ней слово «жалость». Она была слишком сильной, и сила её проявилась в борьбе с болезнью. Представляю на ее месте какого-нибудь плаксивого мужичка, который в ужасе лезет в петлю при 37.1... А она писала стихи, когда с головы опадали волосы, когда хотелось орать на весь подъезд и самой отгрызть зубами эту чёртову руку, когда трамадол гулял по крови везде, но только не там, где надо, когда не спала ночами, днями, месяцами.

И всё-таки, вру — один раз я её видел живой. Ехал по улице Артёма, и почему-то обратил внимание на, идущих по тротуару, двух молодых людей. Достаточно было сложить несколько пазлов и я понял, кто это: короткие, едва отросшие после «химии», тёмные волосы, тёмные джинсы, чёрная кожаная куртка, наброшенная на плечи, один рукав красноречиво чуть более пустой. Они жили в центре, где-то тут недалеко. Шли неторопливо, разговаривали. Она жестикулировала левой рукой, что ещё больше оттеняло, подчёркивало отсутствие правой. Притормозил, чтобы разглядеть лицо. Это была она. Мелькнула мысль, чтобы остановиться, подойти, заговорить. Вот так, как снег на голову. Как, кто, откуда? Чо за х?! Поколебавшись буквально пару секунд, я проехал мимо, а вечером написал ей в ТГ, что видел их с мужем. Она долго, почти неприлично долго молчала. Потом ответила единственное: «Прикольно...»

Её муж у гроба стоял рядом с её матерью. Ирма мне рассказывала о нём, писала, что рвётся на фронт, но она против. Только за год до смерти отпустила. Он подписал контракт на СВО. Я смотрел на него и немного наивно искал следы войны, какую-нибудь пороховую гарь, шрамы. Но, кроме усталости и натруженных рук с мозолями, ничего такого, Гена пацан как пацан. Мало сказать усталый — выжатый, будто снятый с креста, с отсутствующим выражением лица. Не знаю, сколько дали ему отпуска, но на сорок дней он был ещё в городе. (Забегая вперёд; на сорок дней Гена организовал вечер в молодёжной библиотеке, посвящённый ее памяти, было много гостей, пригласил и меня). Когда выносили гроб, он сам подошёл ко мне и пожал руку.

— Вы...? — Назвал моё имя.

— Да.

— Она говорила о вас. Вы так и не встретились... 

Я молча развёл руками. Пока шли за гробом, он торопливо, захлёбываясь, пытался передать мне весь ужас её последних дней, ад, который прошёл с ней. «У неё были очень красивые волосы» — сказал, будто оправдываясь за то, что хоронят её в парике.

В церкви мать не отрывала глаз от дочери. Казалось, она смотрит с упрёком. Они были очень похожи внешне. Я не находил на её лице облегчения, избавления от бессонных ночей у одра умирающей. Нет, только детская обида. Страх перед грядущим одиночеством. В такие минуты каждый взгляд, каждый жест говорящий. Штрих, дополняющий композицию.

Её друзья ничем особо не выделялись между собой, но таких всегда заметно в толпе. Перефразируя Сартра — есть они, а есть «другие». Они из тех, кто «выходили под дождь, и пили воду из луж». Мне всегда нравились неформалы, но не те тучные стада безмозглых, безликих и бесполых нацюцюрников с набигудёнными чубами, путающихся в своих мешкообразных штанах и говнодавах, не эти жалкие девочки с рыбьими губами в оборванных безразмерных шортах, не всё это несуразное поколение, превратившее свой якобы «протест» в мейнстрим инкубаторского масштаба. Мне нравились и нравятся те, кто мог и не боялся оставаться собой, не оглядываясь на толпу вокруг. Кто сохранил индивидуальность, что-то своё.

Как-то подвозил компанию панков. Все в железках, шипах, но не так чтобы сильно. На переднее влез парень без ноги, с протезом и костылём. Укусите меня за язык, если его культя не вписывалась в этот пиратский образ, как в десятку, да ещё и чёрная повязка на глазу — харизма через край. Ещё двое и девушка сели сзади. Они пили пиво и говорили о разных вещах. Мне нравилось, что на языке жрецов и магов они не говорят, «как дышат», что свойственно маргиналам вроде меня, а использовали колдовские аффирмации строго по делу, точечно. Им не нужен мат просто для связки слов. Проезжали мимо одной из «располаг», «Сильвер» в двух словах дал ей краткую характеристику и резюме. Его протез говорил сама за себя, парень был в теме. Оставил ногу где-то там, на покровском направлении, отдал долг, чтобы вернуться и снова влезть в свою привычную шкуру.

Они могут быть панками, хиппи, «нефорами», кем угодно, но когда приходит беда, они просто сбрасывают с себя напускное и идут воевать за свой дом. Без лишних слов.

Друзья её принадлежали тому же племени, кто больше, кто меньше. Да иначе и быть не могло.

Её похоронили далеко в глубине кладбища, где-то рядом с давно умершими родственниками. Пробраться туда непросто, — мы подходили по очереди, что бросить на опущенный в могилу гроб по три горсти свежей глины. В жизни каждый не раз слышал этот глухой, сакральный звук, когда ком земли падает на гроб, и всегда он достаёт до пяток, любого. Он вовсе не страшен, но звучит как колокол, напоминание — так падает ещё одна песчинка на кучу твоего уже прожитого песка. 

Спи спокойно, сестра.

Её звали Наталья Чайко.