Ночные

Туман проявится не сразу. Постепенно. Его обещали назавтра в утреннем пуше прогноза погоды. А он пришел еще вечером со своими планами на ночь. Головка спички после чирканья отлетела и больно обожгла мизинец. Дым, смешиваясь с влагой, рисовал в ней незамысловатые руны: без смыслов, последовательностей и последствий. Как бывает с опустевшими словами уставшего от света человека, прячущегося в ночи от иллюзий дня.

Климу нравилось это время расслабляющей необязательностью движений и раздумий. И даже воспоминания не ломились, а робко терлись у порога подсознания. Закон Луны любил разрушения. Так обиженный мастер ломает неподатливую заготовку, бывший жжет письма, а отвергнутый выбрасывает приготовленный букет или подарок в помойку. Чувствуя силу разрушений, Клим иногда поддавался их волне и освобождал свои несовершенные творения от планов и неумелого воплощения. Лепка была его хобби, не ставшим делом жизни. В мастерской, где он и тени его героев иногда проводили вечера и ночи, никогда не было яркого света, и часть работы глаз выполняли руки, чувствуя фактуру материала легкими касаниями ладони. Он даже иногда закрывал глаза, чтобы ощутить, а не увидеть тонкую грань, отделяющую придуманный образ от податливой натуры белой глины.

***
Кирилл верил в свою звезду, но искал ее не на небе, а на земле. Когда-то, начитавшись эзотерической мути, он для себя решил, что небесные тела: звезды, черные дыры, кометы и метеориты, — всего лишь проекции земных людей, собранные пучками света реликтовых излучений через звуки флоры и фауны. Он увидел Анну в приемном покое травмпункта, когда привозил племянника с ушибленной рукой. Ничего не ёкнуло в сердце, но взгляд гипнотически тянулся к ней, как-будто старой знакомой, связь с которой когда-то случайно прервалась, но задержалась в памяти: неуловимым шармом медленного поворота головы, ухода от собеседника в свои глубины.

Он в горячке стал перебирать варианты знакомства. Очередь двигалась быстро. Имитация обнулившегося счета и просьба позвонить, были банальны, но давали шанс. Набрав свой номер, он стал обладателем счастливого кода. Через три месяца общение в сети стало чем-то средним между необязательной болтовней и угасающей надеждой. Мысли Анны жили в другом сердце. И почти любая тема сводилась к цитатам или воспоминаниям о том, кто им владел: равнодушно и незаслуженно.

Анна работала костюмершей в местном театре. Приглашённый для работы над «Двенадцатой ночью» художник был её одноклассником. Когда отмечали премьеру, он и познакомил её с загадочным и закрытым Климом. Несколько сеансов моделью в его мастерской, обаяние молчаливой сосредоточенности стали приглашением и сном. Удачная работа, с которой на нее смотрела ее белоснежная копия, более контрастная и выразительная, чем она, сделали ее заложницей чувства, которое она не решалась назвать словами. Были минуты, когда ей казалось, что она существует только для того, чтобы не забывать: холод всегда рядом. Печоринский склад Клима будил в ней то материнство с гиперопекой, то ревность — после телефонных звонков когда он улыбался, то злость на себя, как на банальную натурщицу, не способную стать чем-то ещё.

Однажды они поссорились из-за мифа о Галатее. Клим считал, что холод камня красивее и глубже подвижной дерзости женского образа. В её понимании камень был обычным материалом: ступеньками, столешницами и бриллиантами. Когда она сердилась, по работе или из-за бытовых неурядиц, вспоминала свое белоснежное альтер эго и ей казалось, что скульптура становится похожей на Клима.

Роль друга-утешителя Кирилла не устраивала, и, подгоняя свою авантюристическую вожжу, он решил действовать. Ему казалось, что во всем виновата та первая встреча с пьяным столом после премьеры, когда заряженный зрительскими эмоциями воздух, похож на грозовой. Только стреляет не молниями, а внутренними разрядами. А в хмельное сердце Амур попадает даже с закрытыми глазами. По пузырькам шампанского через теплые взгляды эйфории. Искусство и любовь — однояйцевые близнецы, и в бурлеске театральной атмосферы трудно не поддаться соблазну упасть в одну из этих ловушек.
То, что скульптор-любитель сваял образ Анны, Кирилл воспринял, как магическое ритуальное действие по захвату его звезды в плен холодного равнодушия. Он вспоминал «Снежную королеву» и понимал, что в этой истории роли поменялись. Но он не был Гердой, скорее, троллем, и желание разбить чужое зеркало привязанности стало уже самоцелью. Не отбить звезду, а сломать её плен хотелось ему. Через знакомых Кирилл пробил небольшое досье на идола Анны, узнав, что он сын одного из удачных приватизаторов области. Человек, который может не думать о насущном, а тусовать события в персональной эйфории. Иногда соперник публиковался в местной газете: очерками об истории городских улиц, брал интервью у вип-персон, освещал приезды знаменитостей, рассказывал о людях искусства.

Его стиль отличала легкая безукоризненность равнодушного ценителя, грамотного, но очень удаленного. И цель публикаций была явно не денежной, и даже не внутренней потребностью высказаться. Отстраненность стиля была похожа на механический ритуал посудомоечной машины, с результатом, но без эмоций. Машина Клима, белый бумер, пару раз побывал в небольших авариях, требующих врачевания костоправа и покраски. Под вишневым скрывался изначально белый, который прожил недолго — два года. Из рассказов Анны Кирилл узнал об их поездках по городу, название кафе, где они однажды завтракали. Картинка складывалась медленно, но логика событий и детали все больше разжигали в Кирилле желание игры в «охоту на лис». Ему нравилось разгадывать чужие шаги, имеющие направление не дороги вдаль, а глубины вниз.

О будущей постановке Аня рассказала под Новый год. Подготовка и репетиционный период длился около полугода. В первой декаде октября лермонтовский «Маскарад» после прогона перед комиссией должен был стать частью репертуара. Самое трудное в игре Кирилла было не торопиться и он решил приготовиться к премьере по-своему. В карманном блокноте появился список из трех ступеней: 

1.Деньги.

2. Искусство.

3. Реальность.

Чтобы выпрыгнуть из штанов коллективного сознания, он выбрал купюру, по оттенкам напоминающую машину соперника. Муравьев-Апостолов с протянутой рукой навевал советскую тоску по Ильичу из коллекции провинциальных памятников. Первые два дня охотник форматировал восприятие изображения на банкноте в сознании так, что вскоре памятник рассыпался на несколько пазлов. Рефлекс, помнил он, формируется за сорок дней. На сорок первый день он пошел в магазин и влил в равнодушный банкомат уже свой формат денежного листа. Свобода от образа чужих денег проявлялась неожиданно: легким изменением вкуса привычного кофе, градиентным скольжением оттенков некоторых привычных глазу упаковок и зачастившими запахами йода и озона. На изменение остальных купюр не было времени, и он перешел ко второму пункту, погружаясь во вселенную лермонтовского гения.

Воспоминания, переписка, долгое и внимательное изучение живописи Лермонтова снесли школьный образ поэта легко и быстро. Теперь, читая его намоленные учениками поколений вещи из школьной программы, Кирилл видел совсем иные смыслы и интонации, иногда абсолютно противоположные тем, что видели в словах профессионалы семантических вскрытий. Он бы и рубрикатор его стихов поменял, вырвав гения из лап официозной макулатуры. Своими находками он иногда вскользь делился с Аней, и ему казалось, что после нескольких таких реплик она стала закрываться, отдаляться, становиться чужой. Приходилось пробиваться к ней через ссылки ее любимых «Ночных снайперов» и Елки. Они не раз выручали его.

К последнему этапу своей игры Кирилл выбил командировку в Санкт-Петербург. За месяц до нее, он познакомился с владельцем антикварного браслета из черного серебра через сетевую барахолку «Мешок». По словам продавца, побрякушке было более ста лет. Кирилл расплачивался за нее своими вишневыми деньгами.

Десятого октября премьера отмечалась роскошным застольем: местные меценаты не поскупились на подарки и угощения. По плану, браслет Ане нужно было подарить после второго бокала шампанского, надев собственноручно. Черное серебро на фоне фиолетового фитнес-трекера выглядело штампованной дешевкой. Аня, скрыв легкое разочарование, улыбнулась и сняла браслет. Положив его в карман, она дружески чмокнула Кирилла в щеку. Через полчаса он уехал с праздника, прихватив с собой помощницу по свету: угловатую рыжую дылду, судя по манерам и оттенкам рассказанных ей анекдотов, очень свободную в обращении даму. 

После Нового года Аня пропала со всех аккаунтов, сотка не отвечала, а Кирилл не настаивал. Через три месяца он получил от Ани письмо, в котором она просила его никогда ей больше не звонить и не писать. Извинилась за долгое молчание. Дальше из её сбивчивого рассказа он узнал о череде неприятностей. Клим, будучи после новогодней ночи еще не в себе, в мастерской случайно уронил ее скульптуру и разбил. Кирилл как-то спокойно улыбнулся, вспомнив иронию «мелких кусочков» из одной комедии, и продолжал читать дальше. Через неделю после случившегося Аня, поскользнувшись на шлифовке гололеда, оказалась в реанимации. Сотрясение стерло память, как ластик ошибки. Особая методика, рекомендованная врачом-гомеопатом помогла не стать инвалидом. Выписавшись из больницы, она узнала, что мастерская Клима сгорела из-за коротнувших гирлянд. 

Письмо было сбивчивым, как тени от свечи, меняющей флюгер огня под легким ветерком. Переход из спасителя в охотника Кирилл не осознавал, пытаясь вообще выйти за скобки этой истории. В нем как-то потух кураж, и хотелось чего-то стабильного и старого. Он нашел в онлайн кинотеатре «Утиную охоту». Сеанс просмотра стоил один рубль. Опустевшим взглядом смотрел он на когда-то любимого Олега Даля в образе Зилова. Чувств не было: ни злорадства, ни удовлетворения, ни страха. Никто не научил его, что помощь, оказанная без просьбы, бывает опаснее открытой мести. Да если бы и научил, он бы это не услышал. За соседской стеной играла музыка, и если знать и любить ее, можно было понять едва различимые слова:
«Киты не могут друг без друга — помолчим...»

***
Новая мастерская появилась на месте съехавшего жильца, освободившего несколько комнат на первом этаже. С аренды старой общаги, переделанной под апартаменты, когда Кирилл еще общался с отцом, он жил, не напрягаясь на поиски работы. Это были не очень большие деньги после всех расходов, но они позволяли оставаться тем, кем он себя принимал. Фронтальную стену мастерской разрисовал его друг. Копия удалась, дольше всего пришлось возиться с берлинской лазурью и голубым. Они, подсыхая, постоянно меняли оттенок. Разбитую скульптуру Кирилл сделал по памяти. У рук память живет в движениях, как тембр в голосе, волны пульса в запястье. Иллюзия, считать хранителями образов только книги, картины или песни. Образ прожигается в сердце и там живет, иногда оставляя руны рубцов. Ночь спрятала свет, утопив в комнату в густой сумрак. В воздухе оседало очередное дымное кольцо с пряным ароматом от «Captain Black». Со стены смотрел врубелевский Демон, уставший от чужих ещё в литературе, и поэтому, всегда одинокий.