Бодайбо — 2

Я когда долго не пью, становлюсь совсем уж неприятным человеком. Отвратительным. 

Учёные со всего мира сходятся во мнении, что если в один плацкартный вагон поместить пятьдесят три мудака и одну женщину, то на конечной станции мудаков будет уже пятьдесят четыре. Потому что женщина — мудак явление, увы, нередкое. 

А потом я иду в туалет, пробираясь сквозь торчащие с верхних полок ноги, стараясь не принюхиваться к их аромату. Внезапно вагон подпрыгивает и я всё-таки утыкаюсь носом в чьи-то носки. Блядь. 

В плацкарте хорошо быть карликом. А ещё глухим и слепым. Орать на всю ивановскую, ой хочу чаю, аж кончаю и просить отвести в туалет. Хорошие люди всё-таки ездят в плацкарте, а в купе — сплошь мудачье. Если есть СВ, то там вообще ездят пидорасы. 

Однажды в поезде меня так накормила сердобольная старушка, что я устал ей кланяться. А когда она вышла и поезд тронулся, но туалет ещё не открыли, я почувствовал, как у меня открылось всё. О, как я плакал и метался, как молил, чтобы открыли туалет. Как выворачивая карманы сулил все деньги мира. А потом ломанулся на сцепку и навалил между вагонами. Тот перегон потом переименовали. А мне выписали штраф и сняли с поезда. Много воспоминаний, которые так хочется забыть. 

Критическое мышление у человека в плацкарте не работает. В плацкарте всякий пассажир спокоен как у себя дома. Он много ест, пьет и вызывает к любезностям. Он хвастает тем чего у него нет, врёт напропалую, чешет яйца и метит территорию. Бузит, когда ему не верят, храпит, чтобы усыпить бдительность соседей, пердит, чтобы не подумали, что он храпит и так далее и тому подобное. А впрочем, всё хуйня. 

Несколько часов осталось. Сам не верю, что я смог. Зря в себя не верил. Теперь только работа, 24/7. Меня от работы теперь не оторвёшь как от маминой сиськи. Мне и денег то много не надо, так на носки и трусы. Дубленку я в следующий раз загадаю. Дайте мне кайло и я увеличу вам все нормы. А не дадите, все углы обоссу. 

В детстве, каждое лето меня возили в Кисловодск, потому что я был хилым ребенком. Бабушка и вовсе называла рахитичным доходягой. Там, на солнце, я должен был расправить крылья и полететь. Но я умудрялся спотыкаться даже на выходе из бабушкиного дома. Во дворе меня били. Хоть и не сильно, но постоянно. Здесь мне было плохо. Солнце вызывало у меня веснушки. А потом приезжала мама и забирала меня домой. В поезде она донимала меня расспросами про то, как я провёл лето, сколько завёл друзей. Я врал, что стал самым уважаемым во дворе и лучшего лета у меня никогда не было, хотя накануне отъезда я не хило так получил пизды. Но разве это может испортить лето. 

Я радовался своему возвращению домой. Я ненавидел поезд, жару, горы, солнце и их грубую жирную еду. Дома я был в своей тарелке. Во дворе меня не били. Там были все такие же плюс минус дети Освенцима. Среди одинаковых всегда можно спрятаться. 

А потом я вырос. Также внезапно. Вырос и ничего не понял. Мир вокруг меня изменился до неузнаваемости. И вот я куда-то еду в поезде Москва — Улан-Удэ. Меня сверлят взглядами. Я сверлю в ответ. У каждого в рукаве зажат билет до станции... и ни у кого нет шансов хоть что-то изменить.

Проводник Серёжа, зевая, сообщил как бы невзначай, что ночью поезд переехал человека. Переехал и даже не остановился. Все спали и не почувствовали. Серёжа, ангел спустившийся с небес, чтобы напоить всех чаем, почему мы не остановились?! Но Серёжа был уже далеко, в другом конце вагона, он дул на ваву какой-то толстой девочке, которая уебалась головой об стол во время исполнения номера «тупая жирная корова первый раз едет в плацкарте». Почему же мы всё-таки не остановились...

Так я стал гадать, кто это был, мужчина или женщина, а может ребёнок. Самоубийство или случайность. Одни загадки. Когда Серёжа шёл обратно, то шепнул мне, это был демон, а теперь его нет. Демон...

Я не верю в потустороннее. Я и людям то с трудом верю. Про демонов я помню только фразу из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»: «живьём брать демонов!». И ещё пару ужастиков с дешёвыми спецэффектами. Но Серёже я верю. Только теперь этот поезд проклят и возможно он не остановится на станции Таксимо, и тогда я не выйду и не поеду в Бодайбо. Это самое ужасное развитие событий. Интересно, даст ли Серёжа чай в долг?

Я решил умыться и пошёл в туалет. Заперто. Изнутри доносилось томное женское дыхание. А в демоническом поезде кто-то ещё думал о плотских утехах, кто-то может ебаться в такое непростое время. 

Я присел рядом и стал вслушиваться. Она дышала всё тяжелее, а он изредка сопел и шлёпал по ней яйцами. Такое немое кино, только ещё без картинки, включи воображение и смотри, то есть слушай. Вагон тряхнуло и они кончили. Или закончили. Не знаю. Потом он стал ругаться, что наступил во что-то, и теперь это не отмыть ничем. А она стала его успокаивать. Я постучал. Они заткнулись. И вышли. Он брезгливо взглянул на меня, она, раскрасневшись, извинилась. Наконец я смог спокойно поблевать. Мне нужно было извергнуть из себя информацию про демона. 

Когда рвотные позывы закончились, я умылся и как мог привел себя в порядок. Очень хотелось до конца поездки остаться здесь в вонючем сортире. Но кто-то захотел мне помешать. 

В моем отсеке было тихо. Кто-то читал газету, кто-то отдирал от пяток ороговевшую кожу. Я не хотел никому мешать, все они достойные люди. Наверх, о товарищи, все по местам. Ебаный Варяг.

Я смотрел в потолок и думал, хорошо бы этот потолок рухнул и сплющил меня. Ни забот, ни хлопот. Только бы белье успеть сдать, а то Серёжу наругает начальник. Интересно, как выглядит начальник поезда? Наверное, как главный мудак. Толстый, с пропитой рожей мамин хуй, который выбился в люди благодаря искусству сдавать всех и идти по головам. Он берет взятки, продает водку и лапает официанток из вагона-ресторана. Ему всё можно. Это он приказал давить демона. Это он может не останавливаться на станциях. Он изобрел санитарные зоны. Он злоебучая пиздопроушина зимой не додает угля и поэтому всё говно встаёт колом. А бедный, бедный Серёжа вынужден лить воду из чайника и долбить ломом. Хуяк, хуяк, хуяк. 

Спи, потолок, нам немного осталось. И я посплю. В Бодайбо будет не до сна.