Мимо радуги

Лето уронило раскалённое от удивления солнце в июльскую пыль. Мимо жизни, моря и утра, в котором раньше уставших людей просыпается вчера. В этот год никто не видел радугу. Воздух, нагреваясь слоями, кривлялся пространству и душил время. За повторы и уроки духоты вместо тихого шелеста раскосых трав — ковыля и полыни — ржавая плешь обгоревшей степи. Гравитация усиливалась, воздушные потоки раскалённого зноя летели в прошлое. Белый карлик пустыни плакал от одиночества и загонял в дома. Чтобы одиноко было всем. Всем, кто думал, что он и есть потолок, к которому привёз эскалатор эволюции. 

На последней ступеньке лежала еще не затянутая мёртвая петля истребителя. Одна большая на всех, уставших ждать дождь. Тех, кому легче поверить календарю майя, чем сделать шаг из себя иди хотя бы в сторону, оставив в подвале подсознания маски и равнодушные глаза цвета асфальта, проваливаясь в которые, хотелось помолиться на тлю, чтобы она сдохла и возродилась, забыв стук клавиатуры.

Он жил солнцем. Слышал, как задыхается и горит степь. На третью неделю пропал горизонт, и в глазах, и на самом деле. Он ещё помнил время, когда мог помочь, но уже двадцать один день слова оставались пустыми, они возвращались из пьяных реплик соседей с обожжёнными крыльями и бледными пересохшими губами, теряя не только смыслы, но даже звуки. Храм превращался в хама, драма в раму, природа в ирода. Слова умеют плакать. Они падали ему в ладони и виновато смотрели в глаза. Прирученные и больные, как старая собака. 

Все боги слов — молитвы, плачи, заговоры, просьбы, крики — молчали. Уже ничто не отзывалось в небе, утратившем голубой оттенок, походившим на высосанный временем глаз, затянутый белёсой плевой. Бельмо отвращает от лица, как чужая слизь или беззубая улыбка. Смотреть в такие глаза больно и страшно, там не просто пустота, там белая дыра, которая растворяет все, что случайно упало в её волну и не возвращает ничего, что не видит. 

Он почувствовал, что дыхание похоже на подводное. В акваланге прошлого кончился кислород. Лёгкие сопротивляются и с трудом пропускают осознанный ожог внутрь. Инстинкты обостряются на краю. Он бил этот каменный воздух чужими словами цитат, пытаясь отыскать исток равнодушия, куполом накрывший лето. Коридор времени привёл его к двери, за которой человек впервые сравнил себя. Сравнил с тем, что увидел и познал. Сравнение породило гонку лидера. Лидерство — агрессию и страх потерять. Победителей не судят, а жаль. Слабаки. Планета Победителей. Учителей.
Он постоял немного у этой двери и нарисовал на ней маленький кораблик, который однажды в детстве утопил у соседа, которого считал врагом номер два. Первым врагом была ежедневная овсянка. В детстве навсегда только дружат. Враги уходят с первыми страхами и последними победами. Но тогда он впервые понял, что каждая победа покупается ценой внутреннего поражения. А каждое сравнение — первый шаг к нему. С тех пор он не искал, а ждал друзей и не собирал врагов.

Каждый вечер сумасшедшее солнце проваливалось в пустоту, но даже там привычного вечернего облегчения от сумрака не наступало. Пекло сменяла духота похожего на разряженный кисель воздуха.

Раньше...

Раньше он мог за пять минут разогнать розу ветров, за час собрать отару свинцовых туч и выплеснуть ливень в любом городе, где в тайниках сердец по трафику слёз еще остались ключи от дождей. Там, где однажды навсегда осталась Она. Это было лето последнего календарного года, завещанного майя, в который люди сложили все свои разочарования и потери. Уставшее человечество можно было развернуть назад, отлучив от сравнений. Получилась бы длинная историческая петля, но живая, пускай. Последний год. Он тоже споткнулся об это слово. Последний — в нём есть прощение, прощание и лунная дорожка из серебра детских ложечек, которые дарят на первый росток молочного зуба.

Он сидел молча и про себя разговаривал с камнем неровного рыжеватого оттенка. Где-то там глубоко, очень глубоко, он знал, что они — одно, и живут рядом в той стране, где нет побед, а только жизнь, где не учат, а молча помогают, не кричат, а шепчут. Даже неподвижные камни. Потому что под ними спит жизнь обречённых сравнениями победителей.
Шёл сорок первый день. Рыжая пыль и выжженная пустошь бились, касаясь виска, словом «последний». Он закрыл глаза и вспомнил степь в начале лета. Защемило. Что-то детское, смешанное с тем, с чем мы приходим сюда, пока не забываем — зачем. То, настоящее, от которого холодеют руки, но тепло внутри. После которого хочется выключить время и копить молчание, как дождевые капли в кадку у водостока. Молчать, пока хватит дыхания на терпение. Не думая. Не помня. Только чувствуя. Радуга ещё осталась где-то рядом, где есть вода. Она не умела сравнивать синий с зелёным.

Настойчиво и нервно трещали цикады, тени густели и подгоняли время. Он плакал с закрытыми глазами и всё мял и мял этот бумажный кораблик оттуда. Медленно со скрипом калитки просыпался старый ветер. Солнце уже провалилось в ночную яму, и когда он открыл глаза, на руку упала первая капля дождя. Она открыла коридор времени старенькой, обвитой плющом и хмелем калитки. Он прошёл тенистый сад прошлого и зашёл в дом тишины. Половицы страха скрипнули и от сквозняка распахнулись окна тревоги. С подоконника упал стакан с водой. Он падал медленно, как в кино, и сквозь осколки, перемешанные с брызгами, он разглядел тетрадный листок в клетку, лежавший на полу. Тот самый, ставший корабликом. Он подошёл к нему и сделал самолётик. Во дворе никого не было. Снаружи дома на стенке висел календарь. На рисунке было маленькое облако с лёгкой штриховкой дождя. 

Когда ливень закончился, бумага от самолётика размокла и напоминала что-то бесформенное, не нуждающееся ни в каких сравнениях. Мимо прополз дождевой червь и стал медленно зарываться в землю. Рыжий камень слегка потемнел. Радуга не вернулась. Добитая в детских рисунках, сбежала по синьке копипастов в кипы с протоколами допросов. Экран смерти BSoD наконец-то победил летнюю зелёнку.