Как поссорились Мария Ильинична и Анна Саниха
Родители мои развелись, когда я был еще мал, в 1956 году. Отца в детстве совсем не помню. Он заслуженный работник милиции, участник Великой Отечественной войны — пулеметчик, в 1943 призвали, когда по возрасту подошел. В Германии побывал, почти мирную Европу повидал.
Собой хорош — высок и строен, кудрявый, голубоглазый воин-победитель, а мать моя была простая деревенская женщина-труженица, семь классов образования. Узнала, что он встречается в райцентре с другой — вертлявой, модной, интересной — подала на развод.
Отец уехал с новой женой в город, мать осталась в Совиново. Жили мы в общем доме с бабушкой — маминой матерью, а дед мой по их линии погиб на барже возле Новороссийска в 1941 г. Солдат наших погрузили, отплыли от берега, налетел немецкий бомбардировщик, утопил баржу с народом.
У бабушки всего родилось десять детей, вырастить удалось только четверых — болезни, голод, война. А те, кто выжил, учились, работали, создавали семьи. Мать из них старшая была, вечно в няньках и по хозяйству, ей не до учебы. С личной жизнью тоже не заладилось. И мне худо без отца.
Помню, в начальной школе дали нам заданье смастерить флажок на Первомайский праздник. Пришел я домой, начал полено строгать, хотел палочку выточить — ничего не выходит, руки еще слабы, неумелы, некому научить, подсказать. Мать на работе допоздна, попросил бабушку найти красную тряпицу.
Баба Маня покопалась в сундучке, нашла лоскуток, принялась обшивать края, а я реву возле печки — палочка не выходит.
— Был бы у меня тятя, так подсобил! Другим-то отцы сделают хорошие флажки, я же знаю.
Когда мать пришла, мы с бабулей уже вместе у печки ревели. Ну, втроем через слезы кое-как сладили флажок. Вот я уже стар и сам дед, а ноет в глубине души детская обида.
Однако жили втроем — мама, бабушка, я — дружно и сыто. Была в хозяйстве корова, свинью держали, курей. Я подрос, стал хорошим помощником, гряды копал, дрова колол, таскал воду, вместе с матерью ходил на дальний покос, в средней школе стал вровень с ней косить, потом начал обгонять. Сказалась отцовская крепкая порода — сильный рос, кудрявый, голубоглазый.
Помаленьку сам научился плотничать, чинил крышу, ограду. Совиново окружали смешанные леса с преобладанием березовой породы. Очень я любил лес, книжки читал про разных птиц и зверей. Друзья-одноклассники промышляли охотой. Мать знала мою тоску, накопила деньжат, купила ружье. Стал я добывать уток, бабушка их щипала, набивала пухом подушки.
Из крылышков делала венички — шесток подметать. Утиное жесткое мясо томили в печи. Осенью приносил я зайцев и тетеревов. Последних редко стрелял, жалел краснобровых. А дичи в лесах было тогда полно, и карасей в озере тоже не переводилось.
Совиновцы всегда лесом кормились. Дикоросы собирали впрок. Сушили зверобой, душицу, иван-чай, мать и мачеху — заваривали чаи, зимой при кашле готовили грудной сбор.
Помню, черемуху сушили в русской печи, потом на мельнице мололи в муку. Дважды пропускали через жернова, потому что косточки твердые. Просеивали через сито и получали чистую мелкую черемуховую муку тёмно-коричневого цвета.
На что она шла? До поры хранилась на полках в холщовых мешочках. Зимой бабушка доставала, заваривала муку кипятком, добавляла немножко сахарку и называла эту тягучую сладкую смесь кулагой. В неё макали свежий хлеб — вку-усно.
Земляники было все годы много. Варили варенье, ели свежую или насыпали в тарелку, наливали молока или сметаны, сахарку и перемешать. А еще землянику сушили в русской печи, делали заготовки впрок.
Бабушка толкла ягоды деревянным пестиком. Добавляла крахмал для вязкости и раскладывала массу на капустные листы, отправляла в прогоревшую печь сушить. Получались ягодные лепешечки, хранились в мешочках. Зимой получалась земляничная кулага. Вкус детства. Мы, ребятишки, правда, зиму не ждали. Таскали эти брикетики из кладовой, совали по карманам и убегали во двор.
Бабушка ругалась: «Эх, варнаки, не можете дождаться зимы!»
А нам хотелось полакомиться. Раздолье ребятне летом — село в черемухе утопает — белым-бело по весне, в июле подрастет горох на колхозных полях, еще дикая малина, лесная клубника.
В начале июня и весь июль земляника. Зелено-красный ковер. Не надо долго ходить. Попадешь на поляну и готовься час-два на коленях ползать.
Один случай расскажу. Про совиновские порядки и нравы. Про человеческие, исконные.
Мария Ильинична — бабушка моя и соседка её Анна Александровна или попросту Анна Саниха — обе были заядлые ягодницы.
Мария Ильинична называла свою корзину из лозы — «пестерюшка». Форма яичка со срезанной верхушкой. У Анны Санихи был широкий овальный короб.
И вот пошли старушки по землянику. К обеду у обеих полнехоньки корзинки, как вдруг попалась новая полянка совсем рядом с Совиново. Некуда ягоды брать, вот досада. Можно было, конечно, срезать бересту у молодой березки, кулёчки свернуть, закрепить булавкой и еще пол-литра набрать в кузовок, да не хотелось возиться.
Подружки-старушки договорились на завтра пораньше подняться и вместе идти на эту полянку. Нашли вместе и собирать надобно тоже сообща, поровну.
На другой день Мария Ильинична собралась к 5 часам, приготовила свою пестерюшку, завернула в тряпицу кусочек хлеба, в спичечный коробок соль. Ждет соседку.
Прошло полчаса, никто за ней не идет. Мария Ильинична заволновалась.
Что такое? Пошла к Анне, а у той на дверях замок. И тут бабуля моя догадалась о вероломстве подруги. Как же нехорошо... Одна пошла на заветную полянку и все выбрала! Ай, как нехорошо!
Потом встретила Анну Саниху в селе.
— Что ж ты за мной не зашла?
— Ой! — закрутилась та. — Я не захотела тебя рано будить.
— Так ведь мы же договорились!
— Ну, прости-прости... — сама глаза прячет, стыдится.
— Жадная ты, Анна! Вот и все отговорки.
Так и рассорились две подружки. Долго бабушка моя помнила некрасивый поступок Анны Санихи. А потом простила. Все же соседки. Не могла долго обиду в себе держать.
А когда мне исполнилось пять лет отец все-таки приезжал в Совиново. Мать меня к нему не пустила, боялась, что на машину посадит и увезет. Отец гордый, с характером, конфеты на крыльце бросил и уехал. Потом открытку к празднику прислал. И больше у нас не бывал.
Через знакомых людей жаловался на мать, будто очень уж строга, не дала с сыном (то есть, со мной) поговорить. Мать тоже гордая была. Шибко меня любила, боялась потерять.
— Он-то милиционер, он при власти, все может сделать.
Второй раз отец приехал в Совиново, когда у меня родилась дочь. Встреча вышла короткой, неловкой. Нечего нам было сказать друг другу. Потом, спустя лет пятнадцать родственники снова нас в городе свели. На этот раз я с внуком его познакомил — русоволосый, кудрявый, голубоглазый — вылитый дед Николай. Трогательная вышла встреча.
А я тогда увидел, как отец постарел и отпустил все обиды.
Из цикла «Совиновские рассказы»:
https://alterlit.ru/post/80752
https://alterlit.ru/post/80659
https://alterlit.ru/post/80559
https://alterlit.ru/post/83613
https://alterlit.ru/post/82625