Чёрный кот

— Благодарю, Дашенька, за приглашение. Ты будто нарочно к моему возвращению подгадала. И вам, Юра, спасибо. Непременно буду. Держите меня тогда семеро — отпляшу ноженьки на вашей свадьбе. Ох, душенька ты моя, Дашенька! Красавица, березонька стройная! Не налюбуюсь на тебя. Отец твой, царствие ему небесное, всё переживал, а я ему: «Да ты, брат, ошалел? Что с того, что пацанкою дочка растет — воробьев стреляет, да по деревьям лазает наравне с хлопцами. Дай срок, поменяет рогатки на губную помаду, сойдут коросты с коленок, еще какая краля выйдет!» Как в воду глядел. Но озорна, озорна ты была, деточка. Вырви глаз! Ничего, что я при женихе-то?

— Да будет тебе, дядя. Пусть знает кавалер, кого в жены берет.

— И то. Я, с вашего позволения, еще коньячку — единолично — коль вы отказываетесь. Ваше здоровьице. Х-эх!.. Крепок, кизлярский коньячок!.. Помню, выпало мне в садик тебя везти. Пурга, ветрище, тропинки перемело, а племяннице моей того и надо: знай — хохочет, да валится кулёчком с саней. Все сугробы собрала. Опоздали, заявились аккурат к раздаче рыбьего жиру. Ребятне от пытки не увернуться, так они на тебе досаду выместили, взялись вопить: «Дашка-какашка!» А ты — крепенькая, в шубке, щеки с морозца, что груди у пары снегирей — обозлилась, раскорячилась в дверях, как грачишко растопыренный, да на весь детсад: «Говно! Говно вы все! Заразы всывые!» И еще воспитательнице на чулок плюнула, когда та урезонивать тебя взялась. Я со стыда тебя в охапку и — до дому. Приволок, раздел, объявляю: «Сейчас я, Дарья Викторовна, попу вам буду лечить за прескверное поведение». Пока ремень снимал, ты — шмыг на кухню. Захожу следом, глядь: ребеночек мой в угол забился, стулом загородился, а в руке — флажком — столовая ложка. «На что ложку-то взяла? — спрашиваю». Ты и выдала: «А зачем с ремнем присол? Ты ведь зопу лечит присол. Лекарство в лозку наливают, а не на ремень». Это ж какую светлую головенку надо иметь в три года, чтобы так вот избежать наказания.

— А полупил бы?

— Даашенька...

— Смеюсь. Мама обмолвилась, что у тебя в молодости невеста была, и приготовлялись вы к свадьбе, а потом всё расстроилось. Рассказал бы.

— Отчего не рассказать. Олеся ее звали. Не буду врать, что любил я ее без памяти, но... нравилась она мне, и даже очень. Купринская Олеся была внешностью, а вот нутро... И открыл я это чуть не анекдотом. Родительским днём дело было. Помянули Олесину бабушку, и с кладбища — на берег Оби, ледоход смотреть. Вышли к реке, дед сидит на бережку, рядом здоровенный черный котяра в ошейнике, привязанный к тальнику веревкой. Разговорились, про кота спросили, мол, боится дед, что удерет животина. «Нет, — отвечает. — Отвяжи его, сейчас в реку сиганёт. Потому Матроскин ему имя». 

Мы с Олесей пересмеялись: где это видано, чтобы коты добром в воду лезли, а в ответ на хихоньки выслушали историю. 

«Матроскин, — поведал знакомец. — Он с рождения к воде приучен. Окотилась наша Муська аж семерыми. Жена моя, Люсичка — тут же на телефон, отзваниваться по родне, да знакомым: не разберёте ли, дескать, приплод, когда подрастет. Всюду отказ. Что делать, топить надо слепышей. Я — за бутылкой в лавку, чтобы грех залить; купил, прихожу домой, а Люсичка-то — аккурат из туалета выходит, ревмя ревет, кошка у нее под ногами путается и тоже мявкает, как плачет. «Что стряслось?» Люсичка ни слова в ответ, а только в кошкину коробку на ходу что-то бросила, и — в зал на диван, дальше выть. Оказалось, вот что. Шестерых котёнков Люся перетопила в момент. Сгребет парочку, зажмурит глаза, и в унитаз. Воду сольет — как не было зверят. А седьмой малыш ни в какую погибать не пожелал. Будто Иванушка-дурачок у Бабы-Яги на лопате: всем, чем мог расшаперился в унитазе, разорался... Люсичка — дёрг, да дёрг за веревку, вода перебурлит, а котенок — вот он — карабкается вверх по скользкой эмали, и ваших нет. Да что ты будешь делать! Тут еще кошка изжоги наддала — так заныла под дверьми, точно на похоронах. Ну, тряхнуло, конечно, Люсичку, мать всё же. Какая, разобраться, матери разница чьё дитё — звериное, иль человечье, когда этак-то чересчур вопрос стоит. Слёзы у нее градом; выудила горе-утопленника, и остался котик у нас жить. А как подрос — начал прикурить давать. Видно, даром не прошло ему крещение. Только заслышит: вода на кухне льётся — хвост трубой — и к раковине. Ловит струю лапой, да всё на себя, на себя норовит набрызгать, картошки не почистишь. Гонишь его, так ведь огрызается, ни в какую! Вышвырнешь со стола за шкирку — обязательно либо в ботинок напрудит, либо антенный провод перегрызет. Я раз обувь попрятал, провод за плинтус схоронил, а он в магнитофон надул, мерзавец. Месяц «Комета» на балконе выветривалась. Но уж любила Матроскина Люся, души в нем не чаяла. А потом она померла... Два уж года тому. Прошлый Родительский день я так же вот с Люсиной могилки сюда завернул. Только покурить на пеньке пристроился, глядь: Матроскин в реке барахтается. Да ладно у берега, выловить успел, а так — пропал бы кот, женина память«.

У нас с Олесей оставалось вино, печенье. Угостил я деда, и сам выпил за помин души жены его Люсички, а пока курили, да говорили за жизнь, отстегнула Олеся карабин с ошейника, три секунды и Матроскин оказался в воде. Река тот год выдалась полная, с течением и глубиной от берега. Кот и рад на сушу выбраться, гребет со всех сил, глазищи выпучил до невозможности, а его всё дальше в реку сносит. Видели бы вы деда: сама суета, беспомощная дряхлая суета заметалась по берегу, и такое отчаяние во взгляде... 

А Олеся — смешком: «Ой, умора! У кота сейчас глаза из орбит вылезут!» 

Ясно, что не со зла у невесты моей реплика вырвалась, и решилась драма благополучно: скинул я башмаки, да сиганул при полном параде в ледяную воду за Матроскиным. Но когда через пару дней свалило меня воспаление легких, то чудилось мне температурными ночами как я, закинутый судьбою в какую-то передрягу, тщусь выбраться, выпучиваю от усилий глаза, а где-то рядом беспечно похохатывает Олеся. И ничего я, дети мои, с собою поделать не мог. Придет Олеся проведать, апельсинов принесёт, а мне сил не достаёт в глаза ей посмотреть; апельсины сополатникам раздавал, вот ведь как... Словом, пробежал меж нами черный Матроскин. Невеста моя быстро всё поняла, отвалила по-английски, а через полгода взяли ее замуж. Я завербовался на севера, потом тюрьма... А теперь, чего уж... так бобылем и помру. Молодым — молодое вино, старым — уксус. Еще рюмочку... Х-эх!.. Да, встретил ведь я Олесю-то. Неделю назад. Столько лет минуло... надо ж так свидеться. В поезде, которым из лагеря возвращался, она официанткой оказалась в вагоне-ресторане, обед мне подавала. Крепко живет: машина, дача в Академгородке; вдовствует только — второго уж мужа схоронила. Даа... Что? засобирались? Пора вам? Ну, ступайте с Богом.

***

— Долго он сидел?

— Одиннадцать лет.

— Ого. Родину предал? 

— Он убил моего отца, родного своего брата.

— Что? 

— Папа умер от рака желудка. Это ты знаешь. Мама умоляла врачей выписать морфин. Но назначали промедол в таблетках, ссылаясь на инструкции минздрава. Дядя Олег примчался с Ямала, но тоже не смог пробить эту стену. Он толок промедол, растворял его в дистиллированной воде, набирал через вату в шприц и колол папе внутривенно. Эффект от инъекции длился три часа, а суточной дозы хватало на четыре инъекции. Остальное время папа кричал. Однажды он разбил себе о стену голову. Следующим днем дядя принёс два билета в цирк. Мы с мамой уехали смотреть клоунов, а дядя Олег растворил недельную дозу промедола, соорудил папе капельницу, дождался, когда брат умрет и позвонил в полицию. 

— Н-да... Знаешь, дорогая, я бы не хотел, чтобы твой дядя был на нашей свадьбе. Умоляю, отнесись с пониманием к тому, что скажу. Рассуди сама: подопьет он коньячку, разоткровенничается как давеча, нас — медиков — гляди, примется пушить... А кто за столом? Докторов наук от медицины аж два штуки, плюс — главврач, и доцент-анестезиолог. Да и прочая публика не маляры. А дяде скажем, что меня срочно откомандировывают в Ливию, и предстоит спешная регистрация без банкета.

Дашенька и Юрий подошли к сияющеиу на июньском солнце «Лексусу».

— Так что, милая, принимается?

Девушка не ответила. Она, пройдя к пассажирскому месту Юриного авто, увидела то, чего не мог видеть ее жених. У колеса, на укрытом кленовой тенью пятачке сидел черный, как ночь, кот, и во все глаза глядел на Дашу.