Смертельная рана бойца Сысоева
Боец Красной Гвардии Самсон Сысоев был ранен. Он был ранен смертельно, ранен точно в сердце. Он был поражен наповал. С каждым выдохом жизнь улетучивалась из его богатырского рабоче-крестьянского тела — и удержать остатки витальной энергии не было ни малейшей надежды. Впрочем, представление о витальной энергии Самсон Сысоев имел совсем не то, что мы с вами; а вероятнее всего, не имел такового представления вовсе. Зато одно он знал определенно — помирает. А скоро и совсем отдаст концы.
— Пробоина ниже ватерлинии, — заметил по этому поводу красный матрос Матвей Лубянко. — Идёшь ко дну, как «Ослябя» под Цусимой.
Человека, нанесшего без нагана или шашки неизлечимую рану, звали мадемуазель Марго. Именно так, мадемуазель — и никаких гвоздей! Она состояла при командире особого Отряда имени взятия Бастилии и являлась то ли телефонисткой, то ли телеграфисткой, а, в общем-то, проверенной соратницей самого товарища Яциса. У неё были шальные глаза, яркие губы, короткая стрижка, картавый нерусский выговор и полный бабий боекомплект.
Буржуазная субтильность, свойственная, как правило, телеграфисткам и мадемуазелям, у Марго отсутствовала совершенно. Она курила тонкие чёрные сигареты и носила белогвардейский френч с полковничьими погонами. Синие галифе заправляла в юфтевые сапожки, а талию перетягивала ремнем так, что казалось — того и гляди, перережет себя напополам.
Когда товарищ Яцис и Марго устраивали в барских спальнях шумные сражения, эскадронные кони, стоящие в бальной зале, испуганно фыркали и прядали ушами, бойцы завистливо крякали, а Самсон Сысоев, схватив уздечку, убегал в лес и искал сухой дуб с крепкими ветвями. Дубы всё попадались живые, а на осину он не хотел. К тому же, понимал Сысоев, уздечка веса его семипудового тела не выдержит. Он валился ничком на землю, колотил по ней тяжёлыми кулаками и клялся, что застрелит товарища Яциса, застрелит сучку Марго — и понятно, застрелится потом сам.
Со стрельбой спешить, однако, не следовало. Особый Отряд имени взятия Бастилии скрытно занимал усадьбу Осиное Городище не просто так. Красногвардейцы ждали прибытия в свою вотчину помещика Терпильева, содомита, богатея и чернокнижника.
Пристрастие Терпильева к колдовству и порочной любви было для молодой республики категорически безынтересно. Зато отнятые у трудового народа сокровища следовало непременно вернуть законным хозяевам. По проверенным сведениям, Терпильевская казна была схоронена где-то в усадьбе; к сожалению, обнаружить её покамест не удалось. Тот же надежный источник извещал, что кровосос намеревался в ближайшее время явиться за сокровищами. Дабы потом укатить с ним в город, где сто тридцать один год назад революционные французы вершили деяние, принесшее особому отряду товарища Яциса звонкое имя.
— А вот рынду ему в корму! — образно выразился по этому поводу красный матрос Матвей Лубянко. — Будет буржую вместо Парижа прогулка до ближайшего овражка.
Когда Яцис в очередной раз увлёк мадемуазель Марго «отбить телеграмму товарищу Троцкому», Самсон Сысоев не выдержал. Забрал свой карабин и, не надевая казацкой шапки с алой лентой, помчался огромными прыжками куда глаза глядят.
В какую сторону глядели застилаемые слезами обиды и ненависти глаза, сами черти не разобрали бы.
***
Опомнился Самсон по пояс в воде. Ноги помаленьку засасывало, лицо и руки облепляли тысячи комаров, в левый бок тыкался борт лодочки. Лодочка была смешная, не для рыбалки или перевозки груза, а для катания праздных институток — словом, барская игрушка.
«Утоплюсь», — решил он.
Сказать начистоту, Самсон вовсе не был уверен, что парковый пруд, к которому его занесло, имел достаточную глубину для утопления, больно уж мал; ан попытаться стоило. Самсон без труда выворотил столбик, к которому тянулась цепь от лодочки, бросил его на дно судёнышка, забрался сам и начал грести. Прикладом.
Лодочка вихляла и рыскала, но Самсонова настойчивость принесла-таки плоды. Минут через десять он доплыл до центра пруда. Сквозь прозрачную воду виднелось илистое дно — всего в какой-нибудь паре аршин. Между красноватых водорослей лениво плавали пузатые златобокие карпы. Самсону очень живо представилось, как он лежит, наполовину погрузившись в ил, пшеничные кудри медленно колышутся, а помещичьи рыбины жадно обсасывают толстыми губами мясо с его белых боков.
Стало тошно как никогда в жизни. Он шумно стравил за борт недавно съеденную гороховую кашу и погрёб обратно.
Сазаны, толкаясь, ринулись подбирать дармовой корм.
Начинались сумерки. Самсон Сысоев сидел, прислонившись спиной к стволу дуба, и размышлял. Мысли в голове бродили откровенно контрреволюционные, о таких и близкому другу поостережешься сознаваться. Например: «А может, ну её к лешему, пролетарскую республику, раз и в ней нету нашему брату полного счастья! Найти бы барские сокровища, украсть их вместе со сладкой заразой Маргошкой, да мотнуть в Париж!» Истомившееся страстью сердце, являясь органом мелкобуржуазным, не способствует укреплению классового самосознания.
Вдруг послышался хруст веточки. Кто-то тихонько двигался по парку, — а вернее сказать, крался. Самсон осторожно высунул из-за дуба сперва голову, затем и ствол карабина. Крадущийся человек имел одежду гражданскую, рост средний, фигуру худощавую, а лицо — явственно белогвардейское. Впрочем, на противное рыло Терпильева, известное Самсону по давно сожженным портретам из залов Осиного Городища, лицо это вовсе не походило.
«Может, сын?» — подумал Сысоев, подождал, пока белогвардеец приблизится, и заступил ему дорогу. Тот испуганно пискнул и замер в нелепой позе. Самсон без промедления долбанул карабином под рёбра, добавил по загривку.
Хорошо добавил. Худощавый, охнув, повалился. Самсон живо его обшарил, нашел маленький револьвер (заряженный, но два патрона уже сожжены) и потертое кожаное портмоне (пустое как нора церковной мыши). На серебристом замочке портмоне имелась гравировка. Самсон кое-как читать умел и разобрал фамилию. Рукавицын.
— Вставай, поручик, — скомандовал Сысоев, пряча трофеи в карман.
— Я не поручик, — пробормотал Рукавицын дрожащим голосом, в котором явно присутствовали женские нотки. — И вообще не офицер.
— Это ты скоро ангелам расскажешь, — пошутил Самсон. — Вставай и марш к дереву.
— Как... То есть, зачем к дереву?
Вместо ответа Самсон передёрнул затвор карабина.
— Вы хотите меня убить? Но почему, солдатик?
— Потому что... — Самсон внезапно задумался. И впрямь, с какого рожна он решил шлёпнуть этого человека? Ответ не находился, однако досказать фразу следовало, и он сообщил: — Потому что ты контра белопузая.
— Вы ошибаетесь, солдатик, — тихо сказал Рукавицын. — Я не белогвардеец, я художник.
— Художник? — заинтересовался Самсон. — И чего ты рисуешь? Небось, голых баб?
— Нет, я портретист. Но случалось писать и обнажённую натуру.
Рукавицын робко улыбнулся.
— А здешнего фон-барона, случаем, не ты малевал?
— Да-да, среди прочих и я. Константин Константинович был моим... да и не только моим... словом, он был меценатом. Если, конечно, вам что-то говорит это слово, солдатик.
— Не дурнее некоторых, — сказал Самсон и перевёл мудрёное слово на привычный язык: — Мужеложец, чего ж тут не понять. А ты, видно, его краля.
— Вы... вы... Вы мужлан и грубиян! — воскликнул обиженно Рукавицын. — То, что у вас в руках ружьё, ещё не даёт вам права...
— Даёт, — коротко прервал его Самсон. — Начинай молиться, художник.
— Неужели вы сможете вот так запросто убить человека?
— Не сомневайся.
— Ах, мерд! — непонятно выругался (то, что выругался, было понятно) Рукавицын и быстро, горячо заговорил: — Подождите, солдатик! Застрелив меня, вы совершенно ничего не выиграете! Оставив в живых, сможете приобрести многое! Очень многое!
— Имеешь в виду сокровища Терпильева? — заинтересовался понятливый Самсон. — Так ты, значит, за ними сюда пожаловал.
— Н...ну, в общем, да.
— А где сам иметьценат?
— Н...ну, в общем... он погиб, — промямлил Рукавицын, отводя глаза. — Буквально вчера, в каких-нибудь десяти вёрстах от своего родового гнезда. Несчастный случай. Бедный, бедный Константин Константинович...
Самсон вспомнил два патрона с пробитыми капсюлями в барабане маленького револьвера — и понимающе ухмыльнулся.
— Он, значит, отдал боженьке душу, а ты — за его побрякушками бегом. Проворный вы народ, художники, нечего сказать.
Рукавицын молча пожал плечиками. Самсон смотрел на него, прищурившись, и размышлял вслух:
— Этакую прорву сокровищ, какая должна у Терпильева иметься, за пазухой не увезёшь. И обоз, обратно рассуждая, от любопытных глаз запросто не спрячешь. Ну, тебе-то, заморышу, и горстки червонцев хватит. А хозяйчику твоему, конечно, всё забрать хотелось. Как собирались богатство вывозить? Отвечай, контррра, а то мигом в распыл пущу!
Художник затрясся. Самсон, понимая, что Рукавицына надо дожимать, вскинул карабин.
— Тайный ход! — выпалил художник. — Из хранилища ведёт тайный ход прямиком в парижский дом Константина Константиновича!
— Рехнулся от страха, — пожалел художника Самсон Сысоев. — Придётся вести к Яцису. Тот до революции братом милосердия в жёлтом доме был, с дурачками обращаться умеет.
— Нет, нет, солдатик, вы ошибаетесь, — заспешил Рукавицын. — Я здоров, совершенно здоров! А ход существует в действительности. Константин Константинович долгое время изучал халдейскую магию и достиг потрясающих, просто потрясающих успехов! Незадолго до того, как сюда нагрянули буденовцы, ему привезли из Месопотамии надгробную плиту апокрифической Владычицы Ос. Умея правильно использовать этот артефакт, можно попасть в любую часть света! К сожалению, только в одну сторону. Константин Константинович установил канал к своей французской резиденции. По нему и скрылся с небольшой частью сбережений, когда конные орды...
— Ладно! — нетерпеливо прикрикнул Самсон. — После доскажешь. Где вход к золотишку?
— В садовом павильоне, — сказал Рукавицын. — Там одна колонна вращается вокруг скрытой оси. Следует лишь...
***
Они стояли перед большой каменной плитой, сплошь покрытой значками и рисунками. Посредине плиты была очень крупно изображена наполовину женщина, наполовину оса. Лицо у неё оказалось — точь-в-точь как у телеграфистки Марго. Вокруг кишмя кишели махонькие голенькие человечки. Когда Самсон присмотрелся к человечкам и понял, чем они занимаются, его вывернуло снова. Прямо на плиту.
Рукавицын радостно воскликнул и посмотрел на Самсона с уважением:
— Откуда вы знали, солдатик, что Владычицу Ос следует покормить, прежде чем она откроет портал?
Ответить Сысоев не успел.
— Тэк-с, тэк-с, тэк-с! — раздался из-за спины отрывистый голос товарища Яциса. — Что же это вы, мсье Рукавицын, меня подводите? Я ведь могу и обидеться. Мы же договаривались, что никаких посторонних... А ты, Сысоев, — Яцис навёл на обернувшегося Самсона ствол маузера, — брось карабин! Живо! Вот, моло...
Договорить он не успел. Самсон нарочно шумно, с матом и широким размахом, швырнул оружие в сторону. А когда командир скосил глаза, выхватил из кармана крошечный револьвер художника и спустил загодя взведённый курок. Левый глаз товарища Лациса тотчас лопнул; глазница наполнилась чёрным, смолистым. Командир особого Отряда постоял секунду, точно пытаясь сообразить, откуда в его голове могла взяться смола, потом крутанулся винтом и упал навзничь.
Рукавицын сперва завизжал, ровно подраненный заяц, потом вдруг бросился к подёргивающемуся телу Яциса. С неожиданной силой отпихнул его в сторону, зачерпнул ладонью из тёмной лужицы, натекшей под простреленным глазом, и понёс жуткую добычу к халдейской плите. Путь его отмечал след из багровых капель. Бормоча «не только накормить, но и напоить, напоить...» художник начал намазывать кровью лицо Владычицы Ос. Затем обернулся к Самсону и заорал срывающимся голосом:
— Чего вы ждёте, солдатик?! Хватайте, хватайте драгоценности! Обязательно вон те две шкатулки из слоновой кости, там бриллианты. И ещё вон тот большой тубус, в нём подлинник кисти Рембрандта! Шевелитесь, солдатик! Сейчас я произнесу шибболет — и портал откроется.
— Чего-чего ты произнесёшь?!
— Ну, пароль, — раздражённо отмахнулся Рукавицын.
— Какой пароль? — спросил Самсон, поднимая ствол револьвера на уровень лба художника.
— Точка зрения, — ответил Рукавицын, по-детски улыбнувшись. — Константин Константинович был остроумнейшим человеком, упокой, господи, его душу. Шибболет — ТОЧКА ЗРЕНИЯ.
Самсон краем глаза заметил, как после этих слов начала наливаться тёплым медовым свечением и превращаться в толстую не то трубу, не то воронку надгробная плита Владычицы Ос — и нажал на спуск.
***
Марго он отыскал в кабинете покойного Терпильева, возле пылающего камина.
Телеграфистка держала в одной руке чудом уцелевший помещичий бокал, полный самогона, в другой — погасшую сигарету и нетрезвым голосом распевала «Марсельезу» на басурманском языке.
Самсон подошёл к ней и спросил прямо, не виляя:
— Хочешь со мной в Париж? — и добавил нежно: — сучка.
— Г’азумеется, мой богаты’гь, — не задумываясь, ответила та. — С тобой — хоть к че’гту в пасть!
— Тогда пошли! — сказал Самсон и крепко взял её за руку.
Когда, брошенная на полосатую тигриную шкуру; осыпанная дождём из сотен бриллиантов; вдохнувшая ароматы, что струились из окна, выходящего на Булонский лес, Марго расстегнула перед Самсоном Сысоевым поясок (перетянувший её талию так, что казалось: вот она, Владычица Ос — не апокрифическая, взаправдашняя), — смертельная рана в сердце бывшего красногвардейца рассосалась навсегда.
— Пластырь наложен, течь ликвидирована, — мог бы высказаться по этому поводу красный матрос Матвей Лубянко. И напутственно прибавить: — Большому кораблю большое плавание.
Однако красному матросу было не до того. Матвей Лубянко сидел за барским столом, заваленный по уши внезапно обнаруженными под садовой беседкой ценностями помещика Терпильева, содомита, богатея и чернокнижника, и составлял реестр находок. Работал он скрупулёзно и усердно, ведь записи предстояло передать самому товарищу Троцкому!
Задача была адова. На бессонную неделю минимум.