Коля Толстый

Да, только так его называли, и никогда — Толстый Коля, так задвига́лось имя на заданий план портрета, а портрет был колоритный:
Не крупный, не большой, а именно здоровый в плане габаритов пузатый мужик чуть за шестьдесят. Немного вздёрнутый нос и тень улыбки на крупных губах выглядели, как у Александра Новикова немного вызывающе, но с юмором и без бравады. В его манере общаться сквозило что-то неуловимо зэковское, даже без фени, и с абсолютной уверенностью в себе. Колина голова немного подрагивала и был он немного подшофе, как потом оказалось, постоянно.
«Первый раз я напился в восемь лет, упал пьяный в парке, не дойдя до школы и у меня украли новые ботинки. Дома батя мне дал пиздюлей, но пить я не бросил, даже когда посадили». 
Это он рассказывал двадцатипятилетнему Семёну уже через год после знакомства на радиорынке. Если Коля и преувеличивал, то, как выяснилось со временем, совсем немного.

Я когда-то рассказывал, как Сёмка первый раз бросил курить. Он тогда пришёл починить Коле телик, а у него в гостях были два почтенных гражданина и, как и он, некурящих. Застолье было до комичного простое: осетрина, пирожки, огурцы, помидоры и атомный самогон, «ручная работа» гостеприимного хозяина небольшого поместья с просторным домом, вдали от ростовского суетного центра. 
По мере выпитого, один из гостей, при Сёмке спросил о нём Николая, мол, что за чел? Тот махнул рукой и сказал что-то одобрительное. После ещё одной стопки новый знакомый и рассказал юному телемастеру, что Коля хоть по масти и мужик, но чоткий. Когда хлопнули всех на грабеже товарняков, он взял всё на себя, паровозом. И оттянул пятнадцать лет.
«Я и там бухал каждый день», — засветился красным лицом приятель.

Но, как говорится, дело прошлое. Дом, жена, дочь. И он из тех, о которых говорят: Мастер на все руки. Увлекался всем подряд: плёл сети, мотал сварочные трансформаторы, сделал станок для изготовления сетки рабицы и неплохо на этом зарабатывал. У него зачем-то были книги по скорняжному, гончарному делу, целый ящик новых каблуков, подзорная труба и бинокль. Наверняка он Сёмке показал меньше половины своего арсенала, но и это количество ружей и ножей впечатляло, хотя охотником он не был. Кого-кого, а животных Коля любил и жалел.

Самогон, или, как он называл, Рукопись, были у него отменного качества и разные: на травах, на хрене и мёде, на кофе и бог его знает ещё на чём. Жена его, дородная русская баба, готовила по многу и очень вкусно, ибо жили безбедно и не чурались гостей. На то, что Коля «датый», Люба смотрела, по крайней мере, при гостях, ровно, и никогда не лезла, чтобы вставить свои «пять копеек». А он особо и не пьянел, независимо от количества выпитого.

Однажды произошёл забавный случай, совместивший его «кулибинство» и самогон.
Раньше улицы освещались ртутными лампами ДРЛ. Особенность их состояла в том, что сам свет излучали пары ртути в колбе из кварцевого стекла, которые давали жёсткий ультрафиолет, мы даже загорали в общаге под таким самопальным солярием, но очень дозированно. Дабы исключить ожоги, излучатель был заключен в другую колбу из обычного матового стекла. Не мудрствуя лукаво, наш Кулибин присобачил такую лампу к её дросселю, как к подставке... 
По соседству с Колей жил в ветхой хатке, под стать ей, дрищавый мужичонка с хриплым писклявым голоском. А вот его жена была полной противоположностью: мощная и свирепая бабища, этакий гренадёр в юбке. Коля не раз его подкалывал: «Приходи, Ваня, на самогон, твоих глистов погоняем! Окрепнешь и дашь наконец ты Нюрке пиздюлей, а не она тебе»... И однажды выпал случай, мужская серия «кина Один дома».
Сели, как водится, с хорошей закуской и выпивкой во дворе, заплетённом виноградом. Спелые гроздья, трели цикад после угомонившихся кур, и лишь доверительная беседа с гостем. А у соседа много накипело, и начавший чуть моросить августовский дождик был совсем не помехой... Только лопнула защитная колба у лампы, и Коля своими лапищами просто сбросил стёкла на землю. 
Чарка за чаркой, неспеша снималась накипь с Ваниной души и он ушёл нагруженный, но посветлевший ликом поздно за полночь, и уснул сном ребёнка...
Однако, на утро вчерашний послушник явился со скандалом:
— Чем ты меня, падла, напоил??? — верещал свежеиспечённый ящер. Половина Ваниной морды свисала клочьями, как при линьке и на вчерашнего духовника отдельно, сам по себе, таращился красный на выкате негодующий глаз.
— Ваня, да это же лампа! — давясь от хохота пытался его вразумить Николай.
— Какая нахуй лампа!!! Умней ничо не придумал?!
Ты, скотина, припился уже к своей отраве, а я... я... — брызгал слюной и задыхался от бешенства свежеиспечённый маленький мутант.
Коля, хохоча, дал ему подсрачник и послал незатейливо нахуй. Добавила ли Ване Нюрка, об этом история умалчивает...

Наверное, кого-то из читателей разочарую тем, что в рассказе не было никаких остросюжетных сцен. Вспомнилось это недавно, когда проезжал мимо и не увидел уже того милого ростовского закутка с домами, повисшими на краю живописной балки. Она засыпана, и на платформе из мусора и глины возвышаются безликие коробки с баннерами о доступном жилье, и всплыла в памяти одна из Колиных поговорок:
«Дешёвая рыбка — хуёвая юшка».

© ПRO 05’06’26