Дом

Что за дом притих, погружен во мрак?.. 

В. Высоцкий. 

Дом

Год 1909.
В поместье, которое работодатель Яков Горин именовал в письме как дом, Андрей Шульц прибыл в сумерки, когда небо посылало на землю не свет, а нечто промежуточное между тьмой и воспоминанием о только что зашедшем солнце. Нанятый Шульцем ванька после долгих уговоров и за непомерную плату едва согласился ехать в «это чертово место». Он ссадил Шульца далеко от кованых ворот, гикнул по-разбойничьи, развернул телегу и умчал вон.

Дом предстал Шульцу не зданием, а аномалией, выросшей из холма. Камень, из которого он был сложен, поглощал последние отсветы дня. Шульц шел к дому и видел, как темные окна отражали не приближающегося его, а лишь сгущающийся за спиной мрак.
Шульц, приглашенный сюда в качестве личного секретаря к неполадившему с православной церковью теологу Якову Горину, оглядывался в этот сумрак и чувствовал некую обреченность, будто он здесь исключительно для того, чтобы заполнить собой пустоту оконных отражений.

Дверь отворилась неслышно. В проеме стоял не слуга, а породистый высокий старик, одетый в безупречный, но вышедший из всякой моды сюртук. Это и был Яков Горин.

Шульц представился, извинившись за вынужденное опоздание.
«Пунктуальность, — произнес Горин голосом, в котором слышался шелест пергамента, — это вежливость не королей, а узников. Входите. Ваша камера ждет вас. Шучу».
Войдя, Шульц осмотрелся и понял, что ошибался насчет окон. Они не отражали внешний мир вовсе. И не глядели в него. Это были витрины, за которыми, как в аквариумах, плескался и медленно двигался интерьер: тени шандалов, отсветы на черном рояле, смутные силуэты в дальних дверях. Воздух был густ и сложен, насыщен неведомыми Шульцу ароматами.

Работа Шульца оказалась нетрудной. Горин диктовал ему не письма и не мемуары, а нечто иное — детальные описания своих снов. Сны эти были материальны. Он видел не события, а предметы: резную спинку кресла, в узорах которой проступали новые, доселе не виданные отблески; каминную решетку, железные прутья которой за ночь, с его слов сплетались в иной, более изощренный узор; портрет девушки в бальной зале, чье платье с каждым сном бесконечно меняло оттенки черного цвета.

«Материя, милый Андрей, — говорил Горин, глядя в окно, где неизменно клубился туман, — скучает без внимания. Она играет сама с собой в тихие игры. Это мистика, а мы, наделенные плоским сознанием, лишь изредка ловим ее отголоски».

Поместье кишело беззвучной жизнью. Кроме их двоих и глухонемого старика-повара, да столь же престарелой горничной, казалось, не было никого. И все же. Книги в библиотеке обнаруживались утром переставленными в другие места. В бальной зале, куда Шульц случайно зашел, стоял в воздухе запах нагретого воска и увядших цветов, будто час назад здесь гасили свечи после бала.

Однажды в кабинете Горина Шульц нашел на его столе серебряный шандал с подложкой в виде спящей саламандры. На следующий день шандал лежал на боку, а хвост саламандры был изогнут иначе. Шульц сказал об этом Горину.

«А, — он улыбнулся тонкими, сухими губами. — Амфитрион проснулся».
Слово повисло в воздухе. Шульц не спросил. Старик не объяснил.

*****
Шульц увидел ее впервые в высоком зеркале коридора. Девушка в платье цвета агата, с бледным, нежным лицом и тяжелыми темными волосами. Она мелькнула и исчезла, словно шагнула за раму зеркала. Сердце Шульца, холодный и рациональный орган, дало сбой — но не забилось чаще, а ухнуло в омут под ребрами.

С той поры Шульц ловил ее отражения повсюду: в зеркалах, в стекле напольных часов, в зрачке самого Горина, когда он вдумчиво смотрел на пламя камина. Ее звали Анна. Шульц узнал это, найдя испанский сборник стихов мистика Иоанна от Креста с экслибрисом «Анна Горина. Год издания 1809-й».

«Моя бабушка, — равнодушно бросил Горин, отнимая у Шульца книгу. — Не беспокойте ее».

Но она беспокоила Шульца. Она не являлась — она отражалась. И с каждым таким отражением реальность дома становилась тоньше, словно истирался дорогой, но древний гобелен. 

Шульц начал замечать несоответствия. Лестница, ведущая во второй этаж, имела на одну ступень меньше утром, чем вечером. Географическая карта в библиотеке день ото дня меняла очертания береговой линии некоего несуществующего острова.

А однажды ночью Шульц увидел тени в углу бальной залы. И это была не игра портьер со сквозняком, а вальсирующая пара. Музыки Шульц не слышал. Был лишь тихий шорох, словно бархат платья терся о сукно мундира.

«Вы наблюдательны, милый Андрей, — сказал Горин, когда Шульц изложил ему свои наблюдения. — То, что вы называете несоответствиями, на самом деле — дыхание дома. У всего есть своя жизнь. У камня — вековая, у мотылька — мимолетная. У этого дома — инфернальная. И ритм меняется, подстраиваясь под хозяина».

«А кто хозяин? Вы?»

Горин рассмеялся, и смех его был похож на треск сучьев.

«Я? Помилуйте! Я лишь постоялец. Смотритель. Хозяин — это хлебосол русского пошиба. Тот, кто обожает гостей. Тот, кто души в них не чает, и заманивает гостя чем угодно: новыми узорами на гобеленах, окуривает ароматами, плюс ко всему — изысканный стол, словом, ублажает, как может... дивными персонами, наконец. Всё для того, чтобы гость остался здесь навсегда. Он, если угодно, русский Амфитрион — спящий дух этого дома. И он проснулся. Ваш приезд пробудил его к действию».

Шульца охватила оторопь. Он почувствовал себя не героем готического романа, а мошкой, попавшей в непостижимый, безразличный к ее судьбе механизм. Дом не был населен призраками. Дом, как понял Шульц, мыслил. И его мысль была материальна.

В ту же ночь Шульц увидел Анну не в отражении зеркала, а живую. Она стояла в его спальне, у окна, ко нему лицом. Лунный свет высветил ее черное платье до прозрачности, будто снял его вовсе.
«Почему вы здесь?» — спросил Шульц.

«Потому что здесь ты, — сказала она. Голос был похож на шепот листвы. — Хозяин лепит меня для тебя. Из мыслей, из теней, из твоих ожиданий. Он хочет угодить тебе. Ты скучал. Тебе не хватало... этого».

Она скинула платье и шагнула к Андрею. Шульц отшатнулся, ограждаясь от видения ладонями. В глазах Анны не было души. В них была лишь оголенная женственность, снятая с полотен величайших живописцев, вычитанная Шульцем из романов, вылепленная из его тоски одинокого человека. Она была совершенна и ужасна в своей роскошной пустоте.

*****
На следующий день Шульц объявил Горину о своем решении съехать. Горин не удивился, лишь кивнул, продолжая разглядывать в лупу прожилки на опавшем кленовом листе.

«Дом вас не отпустит, — заметил он небрежно. — Вы теперь неотделимая часть его узора, вот как на этом листике. Впрочем, попробуйте».

Шульц собрал свои пожитки и направился к выходу. Длинный коридор, который обычно занимал секунды ходьбы, на этот раз растянулся в пространстве. Входная дверь словно отодвигалась от Шульца. Стены, обитые темным дубом, начали тихо шелестеть, и в их текстуре Шульц увидел движения — словно древесные волокна переплетались, создавая новые, незнакомые изображения: его лицо, силуэт Анны, абрис какой-то чудовищной, многоногой твари.

Шульц побежал. Коридор изгибался, ответвлялся, петлял. Окна исчезли. Он мчался по лабиринту, лишаясь рассудка. Неожиданно, он влетел в дверь бальной залы. Зала была полна. Тени, отлитые в немыслимые оттенки черного цвета, неслись в немом вальсе. На возвышении, у камина, стоял Горин — преображенный, молодой, в мундире какого-то невероятного полка. Рядом с ним — Анна, его чудная спутница, опирающаяся рукой на алую гриву крылатого чудовища с головою льва. Все это было реально до пугающей степени, но лишено той неуловимой искры, что отличает явь от безумия.

В центре зала паркет был инструктирован гипнотическим узором — движущаяся спираль, втягивающая в себя, казалось, как в воронку, время.
Горин повернул к Шульцу голову.

«Амфитрион рад принять тебя, дорогой Шульц. Ты... — он обвел рукой зал, — будешь нашим летописцем. Тебе надлежит записывать вечность, одно мгновение за другим. Это куда интереснее, чем прожить скучную, ничтожную жизнь».

Шульц почувствовал, как пол под ним стал мягким. Паркетные доски обвились вокруг его лодыжек, нежно, но неумолимо, как руки возлюбленной. Дом его не отпускал. Ему было предопределено стать его частью, персонажем в этом бесконечном действе. Шульц вскрикнул, но звук поглотили тяжелые гобелены на стенах. Последнее, что он увидел, — лицо Анны, склонившееся надо ним. И он утонул в этом неземном совершенстве.

Эпилог

Иногда, в особо тихий вечер, когда туман в этом укромном уголке России особенно густ, заблудившийся путник может наткнуться на странное место. Кажется, будто само пространство здесь опускается вниз по нескончаемой спирали. Если подойти ближе и прижать ухо к холодному камню старой стены разрушенного дома, можно услышать тихий шелест. Будто кто-то водит пером по бумаге. Шелест ритмичный и бесконечный. Это, наверное, сухой чернобыльник шуршит под ветерком над утонувшем в земле фундаментом.
И не дано никому видеть, как в одной из дальних комнат этих руин, зеркало хранит в своей глубине отражение человека за конторкой. Он пишет. Строку за строкой, день за днем, вечность за вечностью. Он описывает сон. Не свой. Сон Дома, который жаждет вновь пробудиться. И в этом сне одиноко вальсирует девушка в платье нескончаемых оттенков черного цвета. А старый теолог, с лицом уставшего архангела, сидит в кресле и наслаждается мистикой, которая играет сама с собою в тихую непостижимую игру.