Баллада осени
Ты едешь, куда-откуда не сразу вспомнишь. Ты едешь, и ложка в стакане бесит-звенит. Ты едешь туда, где точно нужна сейчас и здесь твоя помощь, и туман за окном стелется, как иприт. И деревья в парадной осенней форме провожают тебя, приветствуя, словно на смерть. И тебе приходит в голову: «Надо вспомнить!». И ты вспоминаешь то, что никогда не забудешь впредь.
Вот, ты один в темной запертой комнате.
1
Ты вспоминаешь, что твоя война проиграна не начавшись. Ты вспоминаешь, как почти сотню лет назад ты сидел в четырех стенах, да и читал, читал впотьмах крестьянской девке Малаше Бодлера, Блока и Рильке под ее смущенные «ох» и «ах».
Ты вспоминаешь камеру смертников, ночь дождливую. Девичьи охи за дощатой дверью, сырой камень стен. И сейчас твои за дальними станциями, враждебными милями, а ты не знаешь, ждешь ли/боишься ли перемен. Завтра тебя выведут в мокрый снег с дождем, завтра под пролетарское «твою мать» тебе предстоит прощаться, как Огинскому, с родиной — а попрощавшись, конечно же, умирать.
И тебе, которого когда-то провожали под бой курантов, на кого смотрели с надеждой (еще бы — из есаулов — да в генерал-лейтенанты!) придется загнанным волком под красным флажком спокойно лечь на землю припорошенную грязным снежком.
Камера смертников — тоскливое место. Здесь нечего делать, особенно в последнюю ночь. Чья-то берцовая кость — изощренная месть. Даже черепа для шекспировщины пролетарии не могли приволочь!
Плакать остается только. Но смысл? Золотые погоны сорваны, в сорной траве не найдешь ни колоска ржи. За решеткой окна хрипло смеются над тобой вороны, месяц кривобокий на верхушке дуба лениво лежит.
Девка Малаша по ту сторону двери заснула от скуки. Что ей Бодлер, что ей Есенин и Блок? Ей бы горшок горячей, прямо из печки, каши, да матросика краснофлотского под толстый румяный бок. Бежать? Из камеры смертников далеко не бегают, побег возможен в одну сторону, в стеклянную высь. Собери с решетки немного осеннего снега и хорошенько каким-нибудь богам помолись.
Может, будешь ты вознесен хоть не телом, но духом. А после долгих скитаний упадешь лицом в грязь. Может, почуешь, как тянет навозным духом, и над кем-то поржать толпа вокруг собралась.
2
А поржать-то собрались аккурат над тобой, без вопросов. Хочешь верь, а хочешь до упора не верь. Но серокожий и сероглазый, лопоухий и длинноносый, ты теперь просто Добби, домашний эльф.
Ты лежишь лицом посреди огромной навозной кучи, и над тобой потешается собравшийся личный состав конюшни. Ты поднимаешься, отряхиваясь, смотришь по сторонам. Ни черта кругом нет веселого для кавалеров и дам.
А вот и они, собственно, Пресветлые эльфы возвращаются с грандиозной охоты, и сверкают бриллианты, сверкают доспехи, сверкают клинки и щиты. Ты смотришь на принцессу, ее гиацинтовые глаза удивленно спрашивают: «Кто ты?». А нет, показалось. С чего бы принцессе интересоваться, кто ты.
3
Проходит время. И государь-отец сокрушается: «Ради всего святого! Дочка, опомнись, тебе ведь вот с этим жить.» А принцесса улыбается: «Лучше уж за такого. Эти ваши Пресветлые — вырождаются, превращаясь в бесцветную слизь».
Сколько-то лет еще. Ты почищен, одет, подстрижен. Ты на приемах сидишь, но тебя как будто и нет. Только принцесса временами подмигнет тебе, а ты ей вишен свежесобранных протянешь под столом полный берет.
Вы с ней вроде муж и жена, а вроде как чуть знакомы. Ну, где ты — ну а где она, понимаешь сам. Государь может поменять любые законы, кроме законов света, здесь он оглядывается по сторонам. Ничего, совершенно ничего уж тут не поделаешь. Не проломишь никаким тараном ты эту дверь. Ведь они — голубая кровь, князья и Пресветлые. Ну а ты — просто Добби, обычный домашний эльф.
4
А когда государя не стало, и принцесса рыдала ночами, ты держал ее за плечо: хоть какой-то знак. Ты пытался ее утешить, но, скажем прямо, получалось у тебя не очень. Получалось черт знает как.
И вот ты берешь ее за руку, и выводишь в одной рубашке (часовые замирают, Пресветлые пучат глаза) за ворота замка, в поле, и достаешь небольшую чашку. В чашке — семечко. Ты говоришь: Гроза проходит, превращаясь в тоскливый ливень. Но за ливнем — станет радуга поутру. Дождь — не смерть, он всего лишь источник жизни, и пока мы помним близких — они не умрут."
Говоришь: «Чтобы помнили мы, помнили дети и внуки, мы посадим белое дерево в этом поле. Ну, улыбнись!» Говоришь, а сам боишься: перебор, что ли? Нет, ее гиацинтовые глаза загорелись, и смотрят вниз.
Смотрят, как семечко падает в землю, как белое деревце пробивается к рассветному солнцу (да, колдовство!). Смотрят, и грусть уходит, и в лучшее верится. И вы идете обратно, обнявшись, и это не сон.
5
Только счастье всегда так коротко, ночи ненастны. Государь умер, мощь истаяла, обнажился предел. Господин вековечный мрак ведет черную армию, чтобы сделать с эльфийской страной то, что давно хотел.
А пресветлые на заокраинном западе пьют коньяк и грустно рассуждают о вырождении эльфийских рас. Витязи на тигровых шкурах у горящих каминов с красотками возлежат, и им нет никакого дела до твоего «здесь и сейчас». И когда на совете принцессе лорды говорят: «Беги», говорят: «Надо валить, вы же видите, свалили все», — ты встаешь, и тяжелым взмахом длиннопалой руки заставляешь забыть, что ты всего лишь Добби, домашний эльф.
Ты говоришь: «Принцесса, конечно же, мы погибнем в бою. Мы — народ конюшен, помоек и кухонный сброд. Мы погибнем, но будет время послать на юг за орлами. За белой конницей. Помощь придет».
И никто не смеется, других героев все равно нет. Принцесса встает, посылает ручного голубя на юг, к орлам. И еще вызывается пройти через кордоны и собрать белую конницу полубезумный дед: говорит, что волшебник, но выглядит, как бродяга и шарлатан.
6
И вот на тебе потрепанный камуфляж. Ты несешь недельный запас лембаса (больше? Ну просто зачем?). И этот край залива пока откровенно наш, а противоположный — кажется, уже не совсем. И на том краю залива по ночам сверкают волчьи глаза, и в небе кружатся черные тени с дикими криками, сеет панику инфразвук. Но тебе уже не повернуть назад. Тебе время и место навеки остаться тут.
А команда твоя — по чести говоря, шваль. Набрана по конюшням, помойкам и кухням, служивших — нет. Больше привычны их руки к топорам и вилам, чем к благородным эльфийским клинкам, и мало кто может нормально натянуть арбалет.
Но они стоят. Стоят, черт возьми, под обстрелами и файерболлами, стоят там, где пресветлые давно уже задали стрекача. Их не проймешь вот так запросто инфразвуковыми волнами, а на вилах у окопов волчьи головы, оттяпанные топорами, охренело торчат.
Они стоят. Пока что стоят, и этот заслон врагу не пройти, а ты не спишь шестые сутки, господин командир. Они верят в тебя, твой несломленный дух в нездоровом теле на виду у всех. И даже ты забываешь временами, что ты всего лишь старина Добби, домашний эльф.
Они решили стоять. Долго ли? До последнего. До последнего эльфа, гнома ли, человека ли, как повезет. Но ты понимаешь, что обреченному отряду не будет наследника, и зима уже близко, и они попросту вмерзнут у песчаной косы в декабрьский лед.
Ты понимаешь, что посыльный голубь кучкою сизых перьев лег в лесную тень по дороге к орлам, и никто не вспомнит, что есть поверье: в час великой опасности птицы грома помогут нам.
Ты понимаешь, что белая конница рассеяна по белому свету, и если не врать себе, а врезать начистоту — то никто не придет, не надо верить приметам, а безумный волшебник арестован в первом же нейтральном порту.
Ты все понимаешь, но каждое утро ты встречаешь солнце (еще осеннее, или уже зимнее, черт его разберет) и говоришь своим: я знаю, с деревьев золотые червонцы этой листвы не просто так бросает нам под ноги восход. Ты говоришь: я знаю, сегодня опять будет приступ, и враг все наглее, а нас все меньше и меньше, но каждый наш день здесь дает возможность столице на каждую меру несчастья ответить врагу мерой двойной.
7
И ты знаешь, ты чувствуешь, что принцесса в замке тоже не спит напролет какую уж ночь. Пресветлые разбежались в панике (насколько же они оказались жалки), и она ищет, ищет, кто же может помочь. И темный глашатай давно предлагает капитуляцию, даже на почетных условиях — сохранить корону и жизнь. Но принцесса в ответ по-волчьи зубами клацает и мысленно призывает тебя: «Держись».
А ты — что тебе, собственно, делать еще? — ты, конечно держишься. Хоть команда твоя и топоры уже плохо держит в руках. Ты вспоминаешь посаженное вами белое деревце и очень не хочешь, чтобы оно превратилось в прах.
Но ведь ты не железный — Забыл? Ты всего лишь домашний эльф. На тебе не сверкающие доспехи, герб не отчеканен, а вышит. И в тебе засело штук восемь вражеских стрел, и как свистит девятая, ты уже не услышишь.
Не услышишь, как кто-то крикнет, как в старой сказке: «Орлы летят!» Не увидишь, как белая конница разворачивается лавою по степи, и как волчьи всадники в панике поворачивают назад, а черным теням загоняют в глотку их крик.
Не увидишь, как посох белого мага вспыхивает звездой, как сам господин вековечный мрак бежит от света этой звезды. Не увидишь, как оставшиеся твои солдаты спокойно идут домой...
Ты больше ничего уже не увидишь здесь. Отдыхай. Спи.
Спи, ты увидишь зато, как пройдут года. Как столетия пролетят, и на тихой песчаной косе скромный камень шлифуют лихие ветра. А на нем надпись: здесь погиб, защищая Штормгард, Добби, князь и Пресветлый Эльф.
8
Ты увидишь это, и удивленно откроешь глаза. В темную камеру смертников еще не спустился рассвет. Где-то безумно кричит шальная коза, и ты не можешь понять: ты еще есть, или тебя уже нет?
Ты не можешь понять: что за музыка играет в твоей голове, и зачем сжимаешь в руке берцовую кость. Странно через решетку струится свет, и внутри вместо упокоения просыпается злость.
Если бы ты в свое время лучше учил матчасть, ты бы в нужных местах этой берцовой кости провертел бы отверстия, и начал, как на флейте играть, и призвал бы крылатых демонов, чтобы себя спасти.
Но увы, сказки сказками, а наяву дело дрянь. Нечем вертеть отверстия, даже если ты знаешь где. И ты берешь эту кость, как обычный рычаг, и высаживаешь решетку, пока не занялся день.
Ты бежишь, и твоя война только начата. Ты не просто так теперь из есаулов — генерал-лейтенант. Ты прорвешься к своим, и поднимешь упавший флаг. И, возможно, когда-то в следующей жизни вспомнишь все это, как жуткий роман.
9
Вспомнишь, глядя из вагонного окошка в осеннюю хмарь, смахнешь с глаз сонную пелену. Вспомнишь, и скажешь себе: «Ну что же, вжарь! Вжарь, и не опасайся порвать чью-нибудь струну».
И сил наберись, и бейся, не сдавайся перед напастью. А если тоска и бессилие одолеют, подумай о том, что неотвратимо, несокрушимо, как белая конница под Хельмовой Падью, ты разгребешь эту реальность, весело взмахивая веслом.