Медведь

1

Мотю доставили на притравочную станцию ночью. 

Сторож Щипочка только что изготовился ужинать: снял с плиты сковороду с жареной барсучатиной, потянул носом.

— Ништяк запашок, — сообщил он журнальной красотке из «Private», и хохотнул, нагнав двусмысленность фразы — пришпиленная к стене кыса завлекала роскошной вагиной.

В покой стихшего на ночь заведения ввинтился рокот авто. Щипочка глянул в окошко: лучи фар, ныряя на ухабах, лизали кромку сплошного забора.

— Какого хрена...

Он вышел из сторожки, врубил прожектор. Свет выхватил часть двора с длинным зарешеченным строением. Тотчас по разлинованной отражениями решеток земле заметались косые тени; пространство наполнилось рыком, писком, в этот ор врезался знакомый сигнал «Газели» и придушил Щипочкин выкрик:

— Ёбаный ты смешной!

Бывший щипач Дмитрий Щепочкин погорячился. Владетель испытательно-тренировочной станции — пожилой еврей и список с Яна Френкеля Павел Иосифович Рабин был насмешлив, гетеросексуален, избирательно представлялся Палосичем, мимоходом сканируя интеллект, и любил слегка озадачить, подменить, к примеру, шанс шанкром, заглянув в глаза. «У тебя есть шанкр, воспользуйся им».

— Ты, Саня, за Мотю не горюй, — обещал он дрессировщику Саше на подъезде к ИТС. — Зверей содержу на ять, и кошт не чета твоему жопито.

— Шапито.

— И я о том, за версту говном прёт. А у нас что ни зверь, то огурчик.

— Туды его в качель.

— Умница. Перебегай ко мне, рублем не обижу.

Грузовая «Газель» проехала распахнутые сторожем ворота.

— Принимай насельника, Дима, — сказал Рабин.

— Барсука?

— Льва. Расширяемся под сафари-парк. Ты Сэмэна сперва дожуй. Вчера, — Рабин отнесся к Саше, — барсука Сёму ягдтерьер... язык вывихнешь, задрал. По недосмотру. Жаль, красавец был барсук, хоть и злой. Арбайтен, Митрий, волоки трап вынимать зверугу.

Гималайский медведь — старый, запущенный, без намордника, ведомый дрессировщиком за ошейник, будто за шкирку, покорно сошел по трапу, плюхнулся на задницу и безучастно оглядел новое пмж. Обитатели клеток, почуяв зверя, притихли, забились в сумраки загонов; только лисица — ладная, откормленная — продолжала метаться из угла в угол, с упорством параноика наскакивая на решетку, вязкая слюна тянулась из ее пасти.

— Сегодня гончие задали Патрикеевне жару, — сказал Рабин Саше. — Может, спятила?

— Шибко драли?

— Боже упаси, у меня притравка без контакта.

— Тогда отойдет. Но все равно сдуреет. Дюжина сеансов, потом аминь. Не жаль зверья, Палосич?

— Э, ласковый, кто бы меня пожалел. Это бизнес. Ты глянь; нет, ты уж пойди к клеткам, да глянь! Чучела б делать из этих зверей, не было б в мире чучЕл чучелей. Шерстинка к шерстинке! А сюда прибыли навроде твоего Моти — мешки с костями. Вот он — пан гималайский — бухнулся на жопу, ласты не держат, а я за него двадцать кусков вашему директору отвалил, спас от голодной смерти.

— Кланяйся спасителю, Мотя, — велел Саша.

Медведь горбато поднялся в рост, прикрыл лапой замызганную чайку на груди и поклонился, но не Рабину, а Щипочке.

— Бедняк бедняка видит издалека, — усмехнулся Рабин в усы. — Угадал душевного челшовека.

Мотя будто и впрямь что почуял, раззявил губы, выпрашивая у Димы гостинчик.

— Напрасно смеетесь, Палосич. Мотю не проведешь, он все понимает, но молчит. Поощри, добрая душа, — Саша подал сторожу кубик рафинада.

— Веточки не оттяпает? — забоялся Дима. — У меня их мало.

— У него зубов осталось как у тебя пальцев, — сказал Рабин. — Клади на губу не ссы, медведь тебя атаманом выбрал.

Получив угощение, мишка опять брякнулся на пятую точку.

— Ушатали сивку, — вывел Палосич. — Ничего, откормим, наведем лоск, — потом вдруг выпучил глаза, хрипло вдохнул и рухнул замертво рядом с медведем.

***
Нечаянный подвох, причуда фатума.

«Хороший был мужик. Оттого, наверное, и хвоста легко кинул, не мучился», — прощаясь на кладбище с Павлом Иосифовичем, думал Дима. Бросил ком суглинка в могилу — бум!

2

Бум перемен.

Сын Рабина Аркадий, не в пример родителю — не жадному и не злому, оказался алчен и жесток. При жизни Палосича Щипочка видел наследника лишь однажды, месяцев десять тому, и подивился несходству отца и сына: «обмылок плешивый; приемный что ли?»

Перво-наперво новая метла махнула из звериного корыта прежний рацион. Следом вычистила трех наймитов бульбашей, вместо них явились два таджика — молодые, усердные и бестолковые. Солидных собачников, оттягивающихся здесь — за городом — под стейки и коньячок, сменила кровожадная урла, балдевшая от контактной травли и водки, а псы их, в отличие от тех — чистокровных, по штуке баксов за штуку, казались чупакабрами из преисподней, назначенных не охотиться, но только рвать.

«Еврей еврею рознь, — тосковал сторож по прежним порядкам, присматривая за таджиками, разносящими тухлый харч едокам. — Чтоб ты так жил, гнида; хиляет, блять, как в морге».
Хищники воротили морды от осклизлого терпуга и зазеленевших кур, но жрали.
Увечному Щипочке тоже некуда было деваться. На последней командировке он вдруг подался в быки-рогометы (призадумался за свою шалопутную жизнь, к сорокалетию увидев сон в СИЗО: бревенчатый домик, ромашковый двор, стол под сиренью, на столе самовар, за столом — он в белоснежном исподнем, в руке тульский пряник; одесную — бабешка с добрым лицом, напротив — двое огольцов мал-мала лижут петушков на палочках) взялся стахановски добывать УДО и ларек, и однажды так замечтался о будущем тихом счастье, что вдогон за железякой послал в вальцы правую руку. Кисть он выдрал, но четыре пальца сделались на треть короче. Улыбнулись и досрочка, и тихая гавань с сердечной лоцманшей, и всё вообще, даже лопатники на переломе в оттопыренных карманах фрайеров. Придавленный судьбиной незлобивый Щипочка сделался нервным, на перевязке двинул с левой груборукому лепиле в нос и загремел в ШИЗО, куда наведался еще пару раз, пока тянул срок. К Рабину нецелого Диму пристроил семейник Моня, черкнул дяде челобитную и пошутил — неунывающий аферист — провожая худосочного земляка на волю:

— Не обижай у анкла зверей, им и так херово.

Палосич при встрече был доброжелателен и краток:

— Племяш за тебя просит; стало быть, человек ты хороший. — Потом показал на территорию ИТС: — Тут тебе и кол, и двор... отставной багдадский вор.

— У меня год надзора, прописка нужна.

— Устрою. Ночью бди, блядей не води; и беса в себе попридерживай, сюда такие бобры наезжают — барсетки от лавешек трещат, не греби беды на голову.

Так было, а теперь Рабин в могиле и, верно, ворочается в домовине, грезя навалять по шее идиоту Аркаше за то, что вывернул наизнанку папин бизнес, но Аркаша ужас как далеко.

3

Нынешняя ночь выдалась Щипочке беспокойной. Накануне скотч-терьер, смахивающий на лютого мохнорылого деда, откусил заднюю лапу еноту и шибко подрал. ЖЕнот Гриня — попрошайка и здешний старожил — по обыкновению прикинулся мертвым у выхода из дощатой норы. Терьер, выползший следом, тупо уставился на недвижный комок, соображая. Владелец не взял пса на поводок; этот прыщавый сморкач, с фейсом отпетого негодяя, наддал по зверьку берцем, и зверек побежал...

«Пристрелить бы, чтоб не мучился, — размышлял Щипочка, закутывая вопящего Гриню в тряпку, — но из пальца что ли».

До полуночи умирал енот, забившись в сторожке между «Лысьвой» и умывальником. Дима уж было решился тюкнуть его топором, но тот издох сам. Сторож глядел на Гриню и, не зная зачем, прикидывал, сколько в последнее время было задрано лис, кроликов, белок... прицепом вспомнил как приглашенный хохол ветеринар, с удачной фамилией Коровяк, третьего дня выдирал клыки соструненной Патрикеевне и Чуку с Геком — братьям волкам, взросшим здесь сызмальства; как похохатывал при этом Аркадий, отпуская что-то о пользе манной каши и о выхлопе в пять косарей против ранешних двух за безопасную для псов травлю; разъезжался о зверье, которого браконьеры воз навезут, и о Моте, до чьих когтей днями подоспеет шабашка тому же Коровяку.

Дима хоть и желал живодеру Аркаше болт в гузно, но, в общем-то, клал с прибором на всю эту возню. Однако Мотя — другое дело. Покойный Палосич вышиб десятку, пошутив, что медведь усмотрел в Щипочке приятеля.

— Чем ты его присушил? — дивился Аркадий. — Раскланивается с тобой, чуть не обниматься лезет.

— Хрен пойми, — сердито отбояривался Щипочка. — С первого дня прилип как слива к жопе.

А сам таял от собачьей привязанности зверя.

— Ах ты побирушка, фоска подъебная, — урчал сторож, скармливая вечерами в редкозубую Мотину пасть рафинад и печеньки.

Мишка нямкал няшки и глядел вишнёвыми лупками в лучший уголок Диминой души.

Неделю назад с Мотей вышло нехорошо, его крепко отделала пара бывалых лаек: покусали зад, ляжки, и даже хвост. Очумевший медведь ревел и неуклюже отмахивался, насколько позволял трос и остаток ловкости. Аркаша, и тот не выдержал, а может, пожадничал над явным убытком:

— Хорош! — заорал он лайкодержателю. — Уйми псов! Димон, уводи медведя, ебёна мать!

«Ебёна мать не только мать закона, ебёна мать зовут и Агафона!» — кипел сторож, препровождая зверя в клетку.

Следующим утром Мотя не стал класть поклоны Щипочке, поприветствовал, как смог: лежа на брюхе, просунул лапы и нос сквозь решетку, спугнув с ран тучу зеленых мух.

«Черви разведутся, cсука, — мелькнуло, — сгниёт! В город нужно двигать за лекарством».

Как раз сегодня поднадзорному Щипочке необходимо было явиться в районный ОВД для регистрации. Еженедельные поездки в райотдел, провонявший бытовым газом и ментовским духом осточертели. Но год истекал, а с ним и надзор.

— Ну что, вор пикулька, — подшучивал над Димой капитан Довбня, занося явку в журнал, — последняя неделька пошла. Скучать по тебе буду. Ну да ничего, глядишь, опять встретимся.

«Хера тебе лысого дОлбня! — злился про себя Щипочка. — Обожди, приеду ночью, насру вам тут на крыльцо».

Щипочка знал: не станет он обсирать мусарню, но от этой мысли сделалось уютнее на душе.

Покинув ментовку, Дима зашел в аптеку, где купил перекись, марлю, катушку пластыря, а мазь Вишневского ему сосватала стройная фармацевт лет сорока, с дефектом речи, вздернутым задком и повадками честной давалки:

— Раны рваные?

— Рваные.

— Ребенку? Взроцлому?

— Медведю.

— Ах-ха-ха! — залилась она, прогуливаясь по клиенту блядским взглядом. — Цутник!

«Нагнуть бы тебя, сиповочка. Прямо за стойкой». Диме, как Кисе Воробьянинову, вдруг страстно захотелось женской ласки. Но Дима не ведал о терзаниях Кисы, книг он сроду не читал, он время от времени разбирал лишь ментовские протоколы и то — по слогам, а потому поступил немудрёно: выйдя из аптеки, нырнул в дверь по соседству, в сексшоп, прикупить журнальчик. «Мотю полечу, потом подрочу».

— Куда ты впёрся, Айболит хренов? — вполголоса ныл Аркаша, застав Щипочку в клетке над медведем. — Махнет лапой и кишки из тебя вон, а я сяду.

— Вах-вах! — подкудахтывали таджики и сплевывали насвайные слюни.

Но Мотя, в наспех состряпанном наморднике, лежал смирно. Пока Дима состригал шерсть на ранах, накладывал мазь, клеил пластырь, мишка изредка поднимал башку и опасливо взглядывал на сторожа: больно не сделаешь?

Через шесть дней лечения Мотя оправился.

Все это — нынешней ночью — пока подыхал енот, припомнились Щипочке.

«Выходил Мотю, хули. Псам на растерзанье», — сокрушался он, засыпая.

Нынче Диме предстояло в последний раз пройти надзор. Во сне он ожидал утренний «пазик» в город, и уже видел авто, сбавляющее у остановки ход, но явилась покойница мать, взяла за руку и свела с трассы в васильковое поле. Дима маялся думой, что следующий рейс будет лишь в полдень, что капитан Довбня взыщет за опоздание, к тому же слегка трусил покойницы, не решался заговорить, но только-что ушел автобус, как мать выпустила его руку и удалилась тихими стопами.

Потом во сне его снесло в райотдел, в кабинет Довбни. На столе, по пояс нагая, распахнув стройные бедра, разлеглась аптекарша.

— Хоцу пороца! — заявила она сходу, и шлепнула ладонью по гульфику своих шорт. Щипочка в жизни не испытывал большего восторга. Подпрыгивающим аллюром он метнулся к столу, и с вседозволенностью, какая приходит только во сне, принялся тискать аптекаршины груди. Чумея от волнообразной игры ее тела, он пальпировал плоский живот, подбираясь ниже, но не спешил, оттягивал миг, страшась только припустить нежданчика и вместе зная, что и после него будет наготове через минуту. В голове, под иерихонский рёв «заебу!» мчала круговерть поз одна слаще другой.

Дима вылизывал языком пупок — последний редут, за которым чудилось разграбление крепости.

— Целуй меня! — изнемогала аптекарша. — Ниже, ниже... до самого хера! — вдруг прибавила она утробным басом.

Дима вскинулся и застыл: вместо дамы на столе разлегся квадратный капитан Довбня, с усами до горла, оселедцем в пол-аршина и рожей купоросного цвета. Он походил на труп Тараса Бульбы.

«Сейчас выебет!» — перепугался Щипочка.

— Выыебу, — длинно рыкнул страшный мент. — За нарушение режима! Сержант, позовите Вия!

Грянула тишь. За дверьми послышалась тяжкая поступь и потянуло могилой.

«Крикни же, петух!» — взмолился Дима, вспомнив жуткий советский фильм.

Но вместо петуха ахнул гимн Российской Федерации: таджики, селившиеся через стенку в пристройке, врубили радио, и Дима проснулся.

4

Измученный диким сновидением, Щипочка без аппетита жевал хлеб с салом и корил себя за подломленный страшным Довбней кайф: «Сука ментовская! А аптекарше надо было слёту вдувать, по-гусарски!»

Еще он жалел, что не обмолвился словцом с матерью. «И чего это она меня от автобуса отвела?»

Поскребшись в дверь, вошел таджик.

Нелегалов звали Файзуллох и Мукаддасхон, но сторожу не давался тугой набор букв; к тому же он не мог запомнить кто из них кто и величал того и другого Махмудом.

— Ись нету, — пожаловался бабай. — Кончился.

— Кончился, ё. Свинину хаваете?

— Кушаем.

Диму почему-то рассердила всеядность таджиков.

— Гляди, Махмуд, — погрозился он, отрезая шмат сала, — отпишу вашим родичам, что вы Аллаха не любите.

Работник ушел, а Дима засобирался ехать в райотдел.

Опять заявился таджик, но уже другой:

— Мотя не встает, не кушает, умер поди.

***
Медведь лежал сбоку входа, отворотив морду.

— Мотя, — позвал Щипочка.

Зверь не пошевелился. Дима вошел в клетку, повернулся закрючить дверь, и получил такого тычка в бок, что отлетел к стене. У распахнутой двери уселся Мотя.

— Ты охерел!? — заорал Щипочка, и понял, что вопит от страха.

Таджики драпанули к сторожке, однако тормознули у порога пристройки, готовые шмыгнуть внутрь.

Но медведь, казалось, не собирался покидать клетку. Он сидел, загораживая выход спиной, и глядел на поверженного друга.

«Вылупил шнифты, пиздюк!» Дима чуток успокоился. «Надо выбираться, кто знает, что у него на уме».

— Мотенька, чего ты, ведмедюшка, задумал? — засюсюкал он нараспев и неприятно подивился себе: до чего склизко он способен подъехать со страху. — Выпусти, я на
автобус опаздываю. Мне полицаю нужно показаться, не то этот змей такого гуся выведет, что я подавлюсь. А я тебе арахиса из города привезу. В сахаре, блять.

Медведь поднялся на лапы.

Дима тоже встал.

— Вот и умница, — продолжил заливаться он, — шевели булками, двигай в уголок, а я выйду.

И сделал для пробы шаг.

Но Мотя мотнул башкой и рявкнул так, что к углу прилип сам Дима.

Мишку — озверевшего и чужого — было не узнать.

«Во попал! И мобила в сторожке».

— Эй! — крикнул Щипочка таджикам. — Звоните в эмчеэс. Один, один, два. Скажете, человек пропадает в клетке с медведем.

Те закивали головами и скрылись в пристройке.

— Довыебывался ты, Мотя, — взялся стращать Дима. — Сейчас приедут бойцы и снесут твою башку, тварь ты неблагодарная!

Сторож как-то вмиг рассвирепел. Свались с неба дробовик, шмальнул бы в Мотю, не задумываясь. И тут его догнало: у конторы нет адреса, а Махмуды не смогут объяснить спасу, как сюда добраться.

Показались таджики.

— Там говорят, мы где? — крикнул один.

— В пизде!

— А?

— На! Набирай Аркаше. Пусть чешет сюда со спасателями.

«Часа полтора надо продержаться. Уснула бы эта гадина, что ли».

— Там говорят, недоступен, — сообщил бабай.

«Дрыхнет, сука!» — Дима плюнул в пол, а Мотя вдруг поднялся, убрел в противоположный угол и лег, освободив Щипочке путь к выходу.

5

Дима велел таджикам молчать о происшествии.

К восьмичасовому автобусу он опоздал, а потому завалился на диван коротать время до полуденного рейса.

По телеканалу гнали сюжет из соседней Чечни. Рамзан Кадыров, на вид простой и доступный, выгуливал московскую репортершу по Грозненскому зоопарку — обихоженному, чистенькому, точно скопированному с открытки. Обитателей было не много: тигр, пара львов, волк и бурый медведь. Холеные звери глядели с достоинством, как лики членов политбюро на первомайских плакатах.

«Фартануло им... — дрёмно думалось Щипочке, — катаются как сыр в масле. А Мотя опасный стал, больше в клетку не войду».

Под гортанный говорок Кадырова Дима уснул. Его разбудил телефонный звонок Аркаши:

— Живой?

— Дышу пока.

— Значит, в ментовке не был.

— Не был. Опоздал на автобус. Двенадцатичасовым поеду.

— Уже не надо. В рубашке ты родился, Димон.

— Ага, в клеточку. А что такое?

— Нет больше райотдела; руины и трупы. Там газ взорвался полчаса назад, у меня стёкла на кухне вынесло. В общем, отмечай свой второй день рождения. Приеду завтра, с Коровяком, когти Моте выдирать.

Дима долго лежал потом, уставившись в потолок. Он понял всё так, как дано было ему понять. А истиной ли являлось его суждение или то, что произошло, было всего лишь хитроумной ухмылкой случая — для него не имело значения.

В открытую форточку влетел мотылек, заметался в поисках выхода и прилип к паутине над окном. Дима поднялся, выпустил бабочку в ее короткую июльскую жизнь, потом пошел к Моте.

***
Ставропольской степью плелись двое. Бледнели звезды, ночь была на исходе, и путники устали. Время от времени, когда уж слишком одолевали сомнения, человек прикладывался к фляжке с водкой, потом хрустел кириешками, угощал ими медведя и приговаривал:

— Ничего, Мотя, прорвемся. Кадыров добрый: сыт будешь, пьян и нос в табаке. Спаситель ты мой! — и чмокал мишку в темя.

Так они шли, не ведая, что тащатся в противоположную Чечне сторону. А в вышине обе Медведицы перемигивались с Весами, уготовляя будущее двух неприкаянных существ — зверя и человека.