Ещё один прожитый день

Июнь. Проплываем архипелаг Лето. Баловник май остался очередным островком за спиной, погружённый в вечное. Ко мне иногда по ночам приходит инопланетянин. Рептилоид. Такой весь, в рогах и копытах по горло. Но я не бухаю — испугать меня глюками сложно. Приходит не особо по делу, а так, пиздунца погонять. По виду брендированый бомж. Тем не менее, его тщательно продуманная небрежность в одежде и мимике может обмануть кого угодно, но не тех, кому прут из всех утюгов топорный ИИ в любом виде и под любым соусом. Глядя в зеркало, уже и не веришь себе — это что же, меня тоже джыпитичат намалевал? Кажется, только вчера выходил из дому с белогривой укладкой High fade на маковке, вертя на пальце брелок с ключами и весь мир, а сейчас на тебя из зеркала заднего вида пялится какой-то грязный хиппи с глазами, побитыми непрерывной ажажой и ололом. Хотя, как знать. Поживи с моё в сегменте «Глаз бури», и покажется гуманоидом любой, кто не в хаки. Но этому как-то веришь. Что-то в нём есть, не наше. Хотя и аутентичная вонь и этот сизый нуар очей — всё канонично, но намётанный глаз циника, усугублённый бессонными ночами, по любому найдёт брешь в его легенде. Щас скажу ключевую вещь — мне слишком плевать под кого косит этот дэмон. Ибо мне слишком плевать, под кого кошу я. От скуки верю каждому его слову, но знаешь, слегонца. Тем более, раздвоенный язык и эти рыбьи беньки... 

Постучит в окошко, я приоткрою, так ото, закурим, трепемся. Сколько ни спрашивал, не признаётся, откуда именно. Говорит; та ты всё равно не знаешь, это там, за Сириусом, налево, маленькая такая, поменьше вашей чуток. Ну а как хоть называется? Он называл, но мой язык не вывозит инопланетный сленг.

— Послушай, братан, — говорит как-то, — а чё тут у вас за движняк вообще?

— Это похоже на движняк?

— Ты прав, динамики ноль, но всё-таки?

— Долго рассказывать. Смотри сам, может ты чо поймёшь. Я уже даже не пытаюсь.

— Хочешь немного моралитэ?

— Нет.

— Немного. — Пропустил моё «нет» мимо ушей, окинул взглядом бесконечную вереницу машин, уходящую за горизонт: — знаешь, отчего всё это? — Я молчу, смотрю на него и думаю, что всё-таки зря не взял ботинки. И термобельё, вот приготовил же, была же мысль... баран.

— Вы вот все постоянно твердите о любви, но на самом деле хотите только одного — иметь друг друга во все дыры, всегда. Быть сверху. Быть выше, первым. Выебать и тут же откусить голову. В этом вся ваша любовь. Все ваши игры, ваша жизнь построена на этом. Видишь? — он открыл рот и пошевелил раздвоенным жалом. Ой, мама, ну чтоп тебя.

Я зевнул во всю пасть и потянулся.

— Да, ты прав, дружок. Все мы тут брехливые бяки-буки. Ну а, сам-то ты, как тут оказался? Прилетел, или как?

Инопланетный гость пожал плечами:

— Забухал. — Уходя, обернулся: — а ботинки да, стоило взять. Зима близко, помнишь?

 

По утрам с левой стороны дороги вдоль колонны давно остывших авто прогуливается мужчина с овчаркой, немцем. Чёрный с рыжим кобель, лохматый как собака. Молодой, игривый. Каждый раз одно и тоже — покувыркается в траве, сядет на своё любимое место у дороги, уши торчком, с поводком в зубах и ну пялиться на проезжающие мимо машины. Голову набок, провожает каждую, смотрит серьёзно, вдумчиво. Его интересуют колёса, крутящий момент, это главное — сможет ли догнать, обогнать, перегнать? Думает, сможет. Если даст команду САНЯ. А Саня терпеливо ждёт, пока барбос нагуляется, спешить некуда. Стоит, курит, смотрит на нас. Мы смотрим на него. Мы молчим. Он молчит. Говорить нам не о чем. Ничего общего. Собаку, кажется, кличут Рекс. У меня был такой, сдох от гепатита ещё до войны. С прививкой занесли коновалы. Но это не важно. Всё это не важно.

 

Когда проезжают бензовозы, никто уже не дёргается. Это не вам! Бабы неторопливо развешивают бельё возле палаток, мужики на кострах варят кулеш, кто из чего. Кому послал Бог, кому наглость, кому принесли местные, из жалости. Мы научились не верить чувствам, не верить в слова, в надежду. Вот это всё блаблабла слишком мешает в быту. В самом начале энтузиасты бегали вдоль очереди, переписывали, делали переклички, потом плюнули и стали просто тут жить. Как-то само собой из палаток, халабуд и вигвамов образовалось стойбище, хуторок, со своими улочками, тропинками. По ним днями носятся дети, играют в дроны, войну, смерть. Торгуют бензином игрушечными канистрами, расплачиваются зелёными листиками с ближайших кустов. Здесь торчат граждане разных профессий, есть учителя. Скооперировались, составили расписание, стали преподавать уроки детишкам, каждый своё. Человеческое всегда находит русло, жизнь течёт, огибая подводные камни. Глядя на детей, взрослые тоже играют, но неуклюже, слишком всерьёз. Цинизм взрослых игр давит к земле, мы без улыбки смотрим на то, что еще недавно приносило крохотный вайб. Сегодня по-настоящему может рассмешить разве что одна китайская народная шутка. Начало её от ветхости стёрлось, середина туманна, как иероглифы, и только концовка крепка и остра, словно булатный меч. В русской транскрипции концовка звучит так: сани с подарками, олени, да и сам дэд Мороз, летящие к нам уже тысячу лет на всех парах — выкрашены в оранжевый цвет. Кажется, даже пахнут, как пахли парты в школе перед первым сентября. Чтобы было видно не только с земли, а и с Луны, и с той, что налево от Сириуса. Знатоков в «чтогдекогда?» спрашивать бесполезно, их розовые мозги почернеют от ахуя. И толку ноль, потому что на вопрос «почему?!» — правильного ответа не существует. 

Уже никто не помнит куда должна двигаться очередь. В какой стороне заправка. В той, или в этой? И вообще, в этом ли городе? Или это уже ПРИГОРОД? Но годы идут, заживает, притупляется боль, неудобство, притираются мозоли. Оксюморон «осёдлые на колёсах». Но колёса спущены, а я развлекаю себя тем, что пишу путевые заметки гусиным пером на манжетах, и заклинаю мгновения взглядом. Они послушны, как та гусеница, или вот эта. Четвёртый раз она то ползает, то в коконе, то бабочкой сидит у меня на носу. Глядя на застывшую в полёте гусеницу, я задаюсь вопросом: почему меня не мучит усталость от бесконечных перерождений? Ладно, гусеница, но почему у меня не кружится голова от вечности? Я прихожу в этот мир снова и снова, расту, учусь, познаю всё заново, прохожу все уровни, чтобы в конце опять бездарно стратить, засыпаться на какой-нибудь мелочи, быть снова вышвырнутым безжалостной силой в самый конец очереди и начать всё с начала.

Чтобы не двинуться башней, закрываю глаза, проваливаюсь в сон. Мне снится бензин. Перламутровая ночь, хрустальные червячки, неловко натыкаясь друг на друга, медленно опускаются под веками вниз. Красные водоросли капилляров набухли... белки моих глаз белым-белы... но вот-вот... вот-вот... что-то лопнет, и расплавиться, растечётся по жилам моим упоительно-октановое число... Оранжевые рыбы никуда не спешат, задумчиво снуют надо мной, подо мной, между пальцами, их плавники щекочут мне шею, бока, моё давно не мытое тело. Небесная амброзия имеет запах бензина, вдыхаю бензин, учусь у поэтов летать, забываю к чертям всё на свете, что ждёт по ту сторону сна, все эти вериги, резь, яркий свет в глаза, всё ускоряется, всё быстрее, скрежет по стеклу, шум, разрывающий барабанные перепонки, содранную с меня заживо кожу, холодный пот и жуть жуть жуть и... и... — 

 

Утром, в одно и то же время срываюсь в плоский штопор.

Разбиваюсь насмерть о реальность.

 

Иногда случаются похороны. Что поделать, бывает, кое-кто из нас прорывается в дамки, таков путь. Похороны практичнее свадеб, это знают все. Похороны означают, что все те, кто сзади, стали ближе к бензиновой мечте на одну единицу. Чужая смерть бесплатна, но если умерший одинок, о нём есть кому позаботиться. Его как могут прихорашивают, пудрят, пытаются придать хоть какой-то благоприятный визуал лохмотьям, бывшим когда-то респектабельным костюмом, пока его хозяина не сподобило разжиться бензинчиком — немного сбрызгивают дорогим парфюмом (буквально пару капель АИ-95 за уши и на запястья), упаковывают в машину, закрывают на ключ, и оттаскивают на обочину подальше. Перед тем как учинить АВТОдафе, провожающие считают своим долгом выдавить несколько комплиментарных слов о незнакомце. Это самая тяжёлая часть церемонии. Это надо видеть, как случайные ораторы мучительно вращают глазами и бьют себя кулаками в грудь, в попытке выбить хоть слово. При этом все вполне искренне любят покойника за то, что он умер. Приходится изворачиваться, цедить сквозь зубы, «теребить Ермолая», сочинять небылицы. Ложь ради лжи.

Потом спичку в окно и... аля улю.

Когда догорает факел, все с облегчением переглядываются и выдыхают. Дело сделано. Как там — «порционные судачки аля натюрэль»?

Ведь мы-то живы.

 

Бывают и свадьбы. С ними сложнее. Дурацкий обычай требует жертв, подарков молодым. А что можно подарить, деньги, что ли? Кого интересуют деньги? В очереди за несбыточным, деньги давно превратились в такие же зелёные листочки, которыми играют дети. Здесь рулит натуральный, первобытный обмен. Чтобы не поиметь позора, на свадьбы давно принято дарить самое дорогое, что дороже золота — бензин. Кто сколько, по литру, по пол. Процесс всё больше напоминает переливание крови. Многие охотнее отдали бы литр крови, чем ЕГО. Но кому она нужна. Если свадьбы участятся (а всё идет к этому), то кое-кому придётся бурлаком тащить свою тачку на себе до ближайшего апокалипсиса и завидовать более удачливому Сизифу.

Недавно наше комьюнити (кстати, надо придумать название этому табору) взбудоражила новость. Парень, из простых шудр откуда-то сзади, берёт в жёны девушку из высшей касты, стоящую впереди на сорок пять или пятьдесят машин. Каково? И как только снюхались? Ах, да, впрочем, на дискотеке. Тут это по вечерам, на пятом светофоре отсюда вверх. Там дорога чуть шире, для танцплощадки самое то. Я прихожу туда иногда послушать Hypnotic Dark House. Но кто поверит в искренность их чувств? Мальчишка явно не промах, только полный болван не заподозрил бы его в меркантильности. Таким нехитрым эндшпилем этот молодой волк уносит в мешке сразу трёх зайцев. И ещё немного зайчат. То есть, на распальцованном понятии: — и на хер есть кого посадить, и рыбку съесть, и подвинуться в очереди чуть не на полкилометра. Все всё понимают, но как не налить молодым? Как не отсосать за счастье, за светлое будущее?

Ребята прошвырнулись с канистрой вдоль очереди, насосамши плюс-минус двадцатку. Наглость, молодость и рабочие губы невесты позволили им это сделать почти безболезненно, хирургически быстро, в несколько могучих напасов — донор успевал только тихонько ойкнуть, и всё было кончено. Опустим неприкрытый эротизм процесса, пусть эта картинка, как жалкий гривенник чаевых, будоражит ночами приглашённых на свадьбу. В конце концов, не важно как это называется — двойное проникновение, генг-бенг, в два смычка, или в два шланга — для каждого из живущих в очереди чуждое проникновение в тугое гнёздышко их бензобака давно стало интимным актом, сродни дефлорации. И хорошо, если по любви. А если нет?

 

Я издали приветливо помахал им средним пальцем. Даже не подходите. Гуд бай. Сосите друг у друга вплоть до икоты. А я выбираю жизнь.

Бензин — это жизнь.

Короче. Впереди какое-то странное оживление. Зашебуршились. Пронеслась молва, что на днях тронемся. У всех паника. Многие давно обменяли колёса и аккумуляторы на еду и сейчас не знают, за что хвататься. Мечутся вдоль колонны, как угорелые. Надо успеть нагладить брюки и почистить зубы. Прорвать хоть бурьян вокруг машины. Попробовать завестись — а вдруг?!

Ладно, пока.

 

Арт-ателье «Джон энд Джонс»