Радий Погодин «Я догоню вас на небесах» и другие книги
Повесть моя хоть и скорбная, но в основе своей романтическая…
Р. Погодин
С этим советским писателем я познакомилась дважды. Первый раз еще в детстве через книгу со странным и слегка раздражающим названием «Где ты, Гдетыгдеты?» Издательство «Детская литература», Москва, 1985 г.
Яркая твердая обложка, забавные иллюстрации, короткие рассказы, объединенные местом действия и персонажами, однако история про мышонка Терентия в красных штанишках, жеребенка Мишу, разбойников и милиционера по фамилии Марусин в современном городе Новгороде меня озадачила и не особенно понравилась.
Слишком отличалась от привычных детских сказок и рассказов для юношества. То ли дело книги Аркадия Гайдара, Бориса Житкова, Сергея Михалкова или Валентины Осеевой. Там все просто, понятно и воспитательно.
А тут густо перемешены миры и герои: лешачата лесные – мормыши и шныри, проснувшийся мамонтенок, оживший с Вовкиного рисунка древний зверь- Индрик и вполне бытовой милиционер Марусин. Скучно же… нелогично. Что делать в сказке советскому милиционеру? Он нарушает - портит весь сказочный антураж.
Мне только мышонок Терентий оказался идеологически близок. Жил с бабушкой в темном подвале, вылез наружу, присматривался к миру, удивлялся, искал друзей. Скромный, вежливый, любознательный.
Возможно, история Погодина написана в стиле магического реализма. Я и сейчас настороженно отношусь к этому жанру. А чем он отличается от сказки? Сказки-то я люблю. Но поразмыслив, поняла, что люблю именно классические традиционные сказки с мифологической подоплекой про стародавние времена и «жили-были». Сказки, легенды, саги, былины, эпос. Основа восприятия литературы, её фундамент и колыбель.
Следующий этап в плане сказки как выдумки и фантастики - это сказка авторская. И вот здесь уже можно говорить о магическом реализме. Постепенно я до него доросла и даже немного освоила в собственных творческих экспериментах.
У Радия Погодина вышло много книг для детей и взрослых. По ним сняты 15 фильмов, среди них «Дубравка» (1967) - девочку Дубравку играет Лина Бракните (Суок из «Трех толстяков), «Шаг с крыши» (1970), «Цветы для Оли» (1977 г), «Что у Сеньки было» (1984 г.) и другие.
Так получилось, что детстве я не видела ни одного фильма по сценарию Погодина. И книг его не было дома кроме рассказов про Новгород и мышонка Терентия. А сейчас ищу все его работы, смотрю «Дубравку», изучаю биографию, потому что случайно узнала последний роман Погодина «Я догоню вас на небесах» и поняла, какой это был удивительный человек.
Если бы я встретила его наяву, встала бы на колени и поцеловала руку, как Марлен Дитрих Константину Паустовскому. Простите за такое громкое сравнение, но я бы это сделала не на сцене, конечно, а на берегу Невы, где Погодин часто гулял - он же очень любил Ленинград - Питер. Может, никто бы нас и не заметил.
После знакомства с его книгами я поняла, что могла бы влюбиться в этого мужчину, хотя, говорят, в быту писатели часто не такие славные, как их литературные герои, но Погодину я верю. Такие книги мог написать лишь глубоко интеллигентный, чуткий, добрый и честный человек. Такое свойство характера, как деликатность и такт Паустовский называл самым ценным в человеческом общении. Я с ним солидарна.
Кроме того, Погодин был скромный и умел пошутить. Думаю, это свойство душевной самоиронии и внутренней силы помогли ему пережить первый год блокады (в 16 лет), службу в разведке, форсирование Днепра, участие в боях за Варшаву и Берлин. А ведь ему было только двадцать, когда закончилась война. Пришлось рано и быстро взрослеть.
Он обо всем этом пишет в «Небесах» и после этой книги я его полюбила. Так случается, наверно, и не только со мной. Я была совершенно равнодушна к картинам Ван-Гога, пока не прочла его письма к Тео. А теперь каждый карандашный набросок озарен светом его души. Я поняла, почему картины некоторых художников стоят огромных денег, бережно хранятся и окружены томами диссертаций, хотя с виду не слишком понятны и как будто «мазня, я сам так могу наляпать».
Работы Гогена, Мунка, Шагала, Филонова… За ними история, вызов, драма, культура и будничный быт мятежной души, которая искала чего-то большего, чем окружающая реальность, которая хотела эту реальность изменить. И вот этот слепок, оттиск, отпечаток порывистого духа на холсте, в дереве, в камне и пытаются измерить в деньгах, исследовать в рецензиях. А кто-то просто касается краешка Мятежного духа и замирает в смущении и восхищении. Понимая и разделяя. Следуя за...
У Погодина на фотографиях очень добрые глаза и улыбка. Я так вижу и понимаю.
Небольшой по объему автобиографический текст «Я догоню вас на небесах» я читала долго. С волнением, с изумлением, горечью и восторгом. Откладывала недалеко, поглядывала издали на мягкую обложку, снова брала в руки, открывала наугад и читала с любого абзаца. Роман написан от первого лица в виде потока воспоминаний. По форме, сути и содержанию - это было для меня откровением.
Ничего подобного не встречала в литературе. Про войну и блокаду много читала, но чтобы вот так просто, коротко, легко, искренне. Словно последний вздох, когда глаза уже видят родных, товарищей, однополчан - ушедших на небеса. И нет нужды притворяться, что-то там из себя строить, принимать позы и подыскивать высокие фразы.
Перед нами лирически оформленная исповедь постаревшего фронтовика, который большую часть жизни писал истории для детей и подростков. Он не мог быть другим у Погодина. И что особенно тронуло меня, этот серьезный и глубоко личный текст не содержал едких обвинения и обид, упреков и порицаний в сторону советской власти, коих в 90-е появилось множество. Одни такими книгами восхищались, другие от них плевались. Их не могли напечатать в советское время, но вот появилась свобода мемуаров и подпольные рукописи обрели прочный переплет.
Напомню ряд фактов.
1988 г. В журнале «Октябрь» напечатана «Жизнь и судьба» Гроссмана (в Швейцарии еще раньше - в 1980 г.)
1992-1994 гг. вышла в печати дилогия «Прокляты и убиты» В. Астафьева.
1995 г. «Волховская тетрадь» Ю. Нагибина
1998 г. «Я догоню вас на небесах» Р. Погодина
В романе Погодина нет подробного описания ужасов блокады и военных действий, но в коротких описаниях душевного состояния, деталях внешности и приметах пейзажа открывается драма одного конкретного человека как частицы всей страны. В книге приведено много печальных и болезненных моментов о гибели людей уже после Победы.
Например, наши солдатики реквизировали у немецкого аптекаря банку подозрительного спирта. Хотя тот махал руками – предупреждал, решили, что «немчура» просто боится и жадничает. Утром пришлось ребят хоронить, аптекаря ставить к стенке. А надо было предупреждать более толково, русский язык учить!
И еще…
Мы должна были идти в тыл к румынам и мост взорвать. Взорвали. Потом командование задавить хотело того, кто взорвал. Очень нужный был мост. Не ломайте мосты, не взрывайте их, не бомбите - берегите, как храмы!
Почти анекдот. В наши дни особенно актуальный. Уже пятый год слышу я споры про мосты. Надо - не надо их взрывать по военной науке. До сих пор не определились.
Интересными показались страницы про поведение советских солдат в городах Западной Европы. Отношение к населению, к памятникам культуры. Примеры приводятся разные, но Погодин вспоминает наш охранный караул у могилы Гёте в городе Веймаре и на контрасте разграбление фашистами Ясной Поляны в Тульской области, минирование могилы А.С. Пушкина в Светогорском монастыре Псковской области.
Если выбрать несколько занятных фрагментов и прочитать подряд, может представиться образ бодрого старичка ветерана, который рассказывает школьникам о том, как служил в разведке и лихо «гансиков» бил. Школьникам бы понравился эпизод, как два разведчика ночью вошли в западный город, изучили обстановку перед наступлением, заняли пустую квартиру, чтобы утром встретить наши войска, легли на кровать в углу прямо в ботинках и с автоматами, прикрылись добротными немецкими перинами.
На зорьке проснулись от шороха у окна, а там ребята из Volkssturm раскладывают «фаустпатроны» и пулеметы. Тоже готовятся встречать советские танки. Пришлось аккуратно из-под перин вылезать…
Все дальнейшее зависело от квалификации. Мы хоть и спали, но в ритме войны. Фолькштурмовцы, озябшие от безнадежности, засуетились. Винтовки они поставили к стене, и каждый пожелал взять непременно свою.
Лица их были зеленые, как их эрзац- мыло. Уходя, мы долго ополаскивали лицо и руки. Вытирались чистыми махровыми полотенцами, пахнущими лавандой. И, надев шинели, застегнули их на все крючки.
Представляю, как бы школьники слушали, затаив дыхание, а усталый ветеран улыбался, незаметно вытирая вспотевший лоб и виски.
Грех на медном коне обогнал стариков, обскакал орденоносцев и комсомол. Дети его догонят и обратят в свою пользу. Старики не пускают детей. Но понимают, что удержать их нельзя. Дети рвутся вперед. Старики пытаются придержать их рассказами о войне.
Если говорить о художественных приемах произведения, меня очень интриговал образ собеседника автора - писателя Пе. Сначала легкое недоумение, как с милиционером Марусиным? Почему «Пе»? Может, Погодин так зашифровал фамилию товарища-фронтовика со сходной судьбой: разведка, победа, литература… Я искала следы этого загадочного человека, хотела увидеть его фотографию, узнать, что он написал. Не нашла. В сетевых разборах книги встретилась информация, что это вымышленный персонаж, собирательный образ. Не верю. Погодин слишком чётко и выпукло его показал. И не без доброй иронии.
Писатель Пе считался у нас знатоком медицины. Он роды принимал у коровы. На Украине. Литр самогона заработал.
Я познакомился с Писателем Пе давно. Мы вместе воевали. Он не курил. Был непривычен к спиртному. Горд до строптивости. Когда окончилась война ему и двадцати не было. Если бы ему пришлось выбирать из ста производств, он выбрал бы что-то слепящее - хрусталь или иконы.
Сначала я думала, что писатель Пе - товарищ Погодина, тоже скромный, хотел остаться инкогнито. Близкие, родные знают, конечно.
Для своего способа жить он изобрел метод трагического оптимизма, и сейчас, выпив пива, изображает ангела, выпорхнувшего из химчистки.
А может… иногда человек так внутренне одинок и при том не хочет никого отягощать своей памятью, что начинает сам с собой говорить. Смотрит на себя будто со стороны и подбадривает.
«Брось думать о небе. Ты же сильный мужик. При стечении обстоятельств мог бы даже стать кандидатом наук. Радуйся. Мы, старик, весело жили. Мы жили банкетно. Мы видели небо в алмазах. Мы боролись за урожай».
Еще один собеседник в романе - энергичная студентка Мария. Уже в 90-е годы после хлестких романов-рассказов Астафьева, Солженицына, неожиданных откровений Бориса Васильева она жадно хочет знать всю самую настоящую правду о войне.
И Погодин ей отвечает:
О Мария, почему вам требуется грязь, как правда? Мы на войне, Мария, очень часто мылись. Даже под дождем.
Видите ли, дорогая Мария, в Великую Отечественную войну со стороны фашистов воевали асы, викинги, нибелунги, суперлюди, мертвые головы, тигры и пантеры, белокурые бестии, а с нашей стороны учителя, художники, артисты, поэты и доктора.
Я называю не профессию, но склад души. И не могло быть двух солдат с одинаковым внутренним зрением. Одному бегущему в атаку запомнилась цветущая сирень, другому - оторванная взрывом нога, о которую он споткнулся.
Мария, вам не кажется, что в нынешнем искусстве золотоискателя вытеснил дерьмоискатель?
Большую часть жизни Погодин прожил в Ленинграде, а последние годы уже в Санкт-Петербурге. Роман и начинается ощущением-осмыслением переломных 90-х годов.
«Я не боюсь смерти. Не боюсь позора. Не боюсь казаться смешным. Я боюсь дня. Боюсь города, где я нищий. Я боюсь нищеты. Город мой неопрятен. Я просыпаюсь рано. Лежу и боюсь – страх свивается у меня под сердцем во сне.
Начинает говорить радио. О перестройке. О катастрофах. Ныне многие умирают в немыслимых катастрофах. Молодых жалко.За окном город. Он на грани истерики. Со всего украдено. От всего откушено.
Старые немыслимые петербуржцы влачат по улицам ампирную мораль и потому, что сами они уже далеко позади греха, тычут ею в лицо молодым.И я повторяю себе каждое утро: «Не бойся дня. У тебя есть костюм, и есть ботинки».
Я надеваю костюм. Я выхожу.
Город мой неопрятен. Голубое небо над головой, говорят, дало трещину. И древние боги заливают мои следы скудным своим половодьем.
– Ой, не ходи ты чужими дорогами, – говорят они мне.
– Да кабы знать, какие дороги наши.
И я иду на войну. И в детство, где я был богат. Под голубое небо, пробитое пулями, но ещё не потрескавшееся, как пережжённая гербовая эмаль…»
Почему-то вспомнились известные и прославленные писатели Сартр и Пруст - лауреаты нобелевско-гонкуровского масштаба. Их весь мир знает. О них научные работы регулярно строчат. Кропотливо и вдумчиво изучают манеру речи и богатый внутренний мир. Чуть не под микроскопом исследуют помарки в дневнике и беглость почерка в письмах. Ибо мыслили мудрено и тосковали о печальном человеческом бытие знатно.
А у нас есть ленинградец Радий Погодин - блокадник, слесарь, пожарный, орденоносец (два Ордена Славы и две Красной Звезды) сталинский сиделец (получил срок по доносу за слова
«Через пятнадцать лет Жданова никто знать не будет, а Зощенко и Ахматову будут знать и любить ещё больше»).
Писатель с самобытным стилем, который некоторые исследователи сравнивают с «платоновским». Голос Погодина молодой, высокий и сильный при всей «пожитой» мудрости и глубине. Какой же нужно иметь характер, чтобы о самом страшном, о болезненном, о чудовищном - так просто, с доброй грустной самоиронией, с улыбкой в седеющие усы…
По мне так, это величайшее мужество и дар восприятия жизни - улыбка сквозь слезы отчаяния. Этому надо учиться, этим можно попытаться спастись. Во все времена.
«Повесть моя хоть и скорбная, но в основе своей романтическая…»
Так мог сказать только он.
Радий Погодин умер в 1993 году, а роман вышел в издательстве КЭМ в 1998 г. Значит, автор его уже не увидел в бумаге. Писал будто для себя.
Это самый маленький по объему и самый большой роман по силе воздействия, который мне приходилось читать. В книжице карманного формата занимал лишь половину, но звучал завещанием поколения - нет, не лишнего! Героического, трагического, творческого. Поколения страшной войны и Великой Победы. Со слезами на глазах.
И если уж решите знакомиться с Погодиным, а времени на чтение в обрез, прочтите, пожалуйста, один только короткий рассказ «Лазоревый петух моего детства».
Изумительный текст от мастера тонких метафор. Философская притча для детей и взрослых любых возрастов. Ни одного лишнего, пустого слова. Филигранная вязь русского языка во всей красоте и богатстве плоти и духа.
Единственное стоящее занятие - находить зерна
И раз уж есть возможность, оставлю немного дополнительной информации тем, кому интересно и хочется знать об авторе больше.
Из воспоминаний белорусского литератора Ивана Сабило:
– Радий Петрович, мне говорили, что Вас, героя Великой Отечественной, после войны посадили. За что?
– По моей глупости, за что ж ещё... После войны в поисках работы мотался по стране, осел в Москве. Познакомился с ребятами из пожарной части, стал работать в газете пожарной охраны. Платили за работу, кормили. Можно жить. А тут вышло постановление ЦК по журналам «Звезда» и «Ленинград». Нас, сотрудников, собрали в редакции – читали это постановление.
Я возьми и ляпни: «Через пятнадцать лет Жданова никто знать не будет, а Зощенко и Ахматову будут знать и любить ещё больше». И пошёл домой. А ночью ко мне прибежал сотрудник нашей газеты и говорит, мол, редактор, испугавшись моих слов, написал рапорт. Так что, Радик, беги, а то заметут. Ну, побежал. Полтора года бегал. Поймали. Все воинские награды отобрали. Судил военный трибунал – газета военизированная.
В трибунале нет народных заседателей, только судьи. Перед судом судья-офицер, проходя мимо, дал мне по морде: «Недоносок, он ещё в политику лезет!» Но потом, разобравшись в моей прежней жизни, как будто жалел о своей выходке и положенный мне срок по статье 58-10 укоротил в два раза. Его и «оттянул» я на Металлострое, недалеко от Ленинграда. И ещё там, в заключении, пообещал своим друзьям-зэкам, что выйду и напишу книжку. Смеялись, конечно. А я вышел и написал детскую книжку «Муравьиное масло».
– Мне кажется, вы должны написать роман, – сказал я.
– Какой роман, старичок! Роман из меня не получится – жизнь моя слишком благополучная. Не как у Достоевского. Вот он настоящий литературный генерал, а я – рядовой. Или уж если отбросить скромность, то сержант, каким я стал на войне. А теперь на сверхсрочной – в литературе. Хотя бы потому, что молодым помогаю.
* * *
Двинулись по берегу Ладоги. Слева – одноэтажные деревянные домики. Справа – через Неву – остроконечные башни Орешка. Впереди – синий, солнечный простор самого большого в Европе озера.
– Лепота-а, – протянул Погодин. – Русь новгородская! Или, как называли её варяги, Гардарика – страна городов.
– Точно, – поддакнул я, чтобы он говорил дальше.
– Много своей и вражьей кровушки уронили тут новгородцы, сородичи мои. А всё ж отстояли эти места. Крепок был Новгород. Бывало, новгородские князья киевских частенько учили уму-разуму. Те расшалятся, а новгородские соберут дружину и поучат киевских. Чтоб не особенно буянили, знали меру… Интересно, какая площадь Ладоги?
– С островами около восемнадцати тысяч квадратных километров. Двести двадцать в длину и сто тридцать в ширину.
– Можно сказать, внутреннее европейское море, – уточнил он.
(из воспоминаний литератора Ивана Сабило)