Звезда в стакане — 2
Любая страна перегрызает хребты своих граждан под военные марши и гимны. Наши гимны были написаны детским писателем, баснописцем, уважаемым автором и гражданином. Но почему-то жить все равно страшно.
Скоро нас переименуют в «полиционеров», как говорит Славка Л. Ему не привыкать жить по новому уставу. Он из бывших господ офицеров: подмосковный майор и зять генерала. То-то генерал обрадовался, когда подвыпивший девятнадцатилетний солдатик устроил салют из служебной ракетницы под балконом своей Джульетты (генеральской дочки) и чуть не спалил рублевский коттедж. Сердцу не прикажешь, даже если ты генерал! Славка и через пятнадцать лет не изменился: такой же шебутной комик и выпивоха.
Сидим в очереди перед кабинетом хирурга — ежегодный коллективный медосмотр. Мужчины нервничают. Нас, женщин, немного пощупает доктор и «свободна». У них процедура неприятнее. Славка Л. выходит из кабинета через несколько минут и идет по коридору с усилием, как будто ему больно. Потом оборачивается, смотрит на испуганные лица коллег и ржёт, артист.
Если что, он и в морду может дать не задумываясь. Лучше его отвлечь от греха.
— Спокойно, майор. Пойдем подышим воздухом. Хочешь конфетку?!
Он не запоминает новые слова гимна, сбивается на построении и поет старый текст.
Славка Л. курчав и говорлив, но с пейсами я так и не могу его представить. Мы знакомы давно. Наши родственники дружили с детства, даже ходили в одну музыкальную школу по классу баяна. Потому его эмоциональные всплески воспринимаю спокойно. Своими «карими вишнями» на выкате он готов убить на месте. Отделение служебно-боевой подготовки приобрело в его лице профессионального тамаду.
У нас свой генацвале Петрович. Настоящий котяра. Ему лишь бы не работать. Пишет диссертацию уже более десяти лет, зато в курсе всего, что происходит на кафедре. Всегда подписывается под праздничный кипишь, подкалывает «мамо» и с суровым видом прапора гоняет молодых коллег. У нас с Петровичем " мир-дружба-жвачка«. Его «прапор» тает при женщинах.
Поравнявшись в коридоре, он берет меня под руку и, провожая до кабинета, вполголоса спрашивает.
— Почему сегодня не в юбке?
— Стрельбы, неудобно.
— Завтра чтобы, обязательно, надела ту, что покороче. И ходи туда-сюда.
Под густыми пегими усами он скрывает улыбку.
Петрович возникает всегда ниоткуда. На чаепитии он что-то мурлычет про себя и мало говорит, зато внимательно всех слушает. Наш Труффальдино, слуга господ. Он никому серьезно не вредит, и его воспринимают таким, какой есть.
В кабинете Женьки пахнет свежезаваренной арабикой и шоколадом. Вернулся Андрэ. Скоро защита докторской. Тихо подвывает его любимая певица Sade. Кафедра ожила. У Андрэ творческая аура. Весь заостренный, как графика, в настоящих американских джинсах и в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами, обнажившими его жилистые руки. Он повернулся в кресле и вытянул длинные худые ноги. Андрэ эстет, меломан и soldier of fortune. Бесстрастно, как англичанин, не шевелит бровью на окружающую суету. Он курит сигары, пьет виски и свободно говорит по-английски. Периодически наш «летучий голландец» пропадает с радаров на полгода. Американские полицейские слушают лекции в его исполнении. Русский мент учит американских копов работать.
— Андрэ, переведи мне близко к тексту песню «Отель Калифорния».
— Зачем? Ну, и вкусы у тебя...
Для Андрэ это несерьезные исполнители. Он приверженец настоящего рока. Ему близки философские тексты песен «Пикника», «Наутилуса», Башлачева. Можно сказать, Андрэ развращает меня в музыкальном плане. Он приносит мне редкие «живые» записи Сашбаша, Бутусова.
— Тебе же не трудно.
— Слушай: чуваки обкурились травы в номере старого отеля «Калифорния». Их посетили видения. Вот и весь смысл. Нет там глубины. Садись пить кофе, Леночка.
Андрэ, Женька, Петрович персонажи моих первых поэтических экспромтов-тостов.
Славка Л. часто забегает к нам по рабочим вопросам. Он никогда не смущает меня интимными предложениями (слава богу!). Но его коллега Влад — тыловая крыса. В третий раз женат и масляным взглядом ощупывает каждую встречную. При удобном случае мстит мне. Не оценила его обнаженный торс на физподготовке. Не позволила усадить себя на стол в служебном кабинете. Короче, не дала. Ущемленное мужское эго жаждет крови. И моя кровь из свежей раны орошает маты в спортзале. Он бьет, как у Вознесенского «как он бил подробно, стиляга, Чальд-Гарольд».
В отпуске я попала на художественную фотосессию молодого мастера. Сама себя не узнаю на фото. Черно-белая пленка волшебна. Гарик выпросил одно фото, где я в образе Ангела. Не жалко, это не я — еще не падший, но уже не ангел.
Андрэ поет «кстати, где твои крылья, которые нравились мне?!»