Пропащая звезда
Из автоцикла Прогулки с Пеликанами
Способность создавать воображаемые реальности
и верить в них — это источник нашей силы.
Юваль Ной Харари,
Намедни в одном ящичке бюро а ля стол прованс, служащем мне для почтового сообщения, обнаружил недельной давности депешу, а там Леонардо самовыражается:
«Простота — это то, что труднее всего на свете; это крайний предел опытности и последнее усилие гения».
Ух ты, пух ты, — редкий случай в нашей без ума палате, когда кто-то оказывается выше французской Конституанты и всего нашего, распоследнего буржуинства. Говоря иначе, простота выше воровства.
— Ой!..
«Ой» — это я в землю шмякнулся, по колено влип. И ведь правда, что чем дальше от поверхности Земли, тем слабее гравитация, и тем больше частят часики. А чем ближе, тем гравитейнее. А часики тише: обед скоро.
Кстати, что у нас на обед? На обед у нас Чехов с Замятиным. Антон Палыч с Евгеньем Иванычем. Избранные как званные.
А вот и они — под столом на попах сидят, золотыми ложечками постукивают: не терпится мням-мням! Где ложками разжились? У нас они запрещены, по коренному созвучию с недостоверной информацией. Здесь вам не Игнасий Лойола с печатью: «ложь — правда, которой верят». Здесь книжка Гавриила в каменных чернилах: «живи в третий день, и после». А в первые два будь притворно мёртвый. Подлетаю, с землёю, комом, гравицапно в ноги влипшей, вслушиваюсь.
— Вы тут мимо. Вы всегда мимо, — говорит Антон Палыч, но не мне — Евгенью Иванычу.
— Сами вы мимо, — бьёт Евген Иваныч шестёрку. — Это ваще невесть кто сказал, не считается. А вот романец накропать у вас толстая кишка тонка.
— Видал я ваши романы в ледопёрных гробах! — ярится Антон Палыч. — Вместе с читателями без тапочек на железном ходу.
— Так вот кто тапки у бродячих святых по ночам ворует! — вскакивает Евген Иваныч, и затылком-то — об столешницу: бум! Ему больно, но и стол — чем не торосы Беринго-Баренцева моря? — вдребезги, и Евген Иваныч пуще злится, и ложкой, ложкой Антон Палыча по лбу, точно философ Витгенштейн во аде мысли с кочергой. — На кой ляд вам тапки, ежли вы из детства Бога потеряли?
— Я с Богом на каторге по малолетке сидел, как вор на Сахалине! — чуть не плачет Антон наш Палыч. — А вас, сахаринового большевика, князья из острога выкупили, за награбленные бабульки! Оттого у вас даже имени нет, как и у ваших персонажей, одни номерки гардеробные.
— А у вас, а у вас!.. — задыхается Евген Иваныч, — банкиры из вѝшневого сада клюквой на обвес торгуют. Вот!..
Висю я при них, из последних силёнок мелкоколибренно крылышкуя, потому — шар земной гирей на ногах, антигравицапля елё подъёмная и в раю тяготит. Думаю — прибить их, что ли, подобедников, и ложки от греха подальше забрать? Это ж не обед, а вражеские шпроты с канцерогеном. Куда только главсанитар по паразитам экс-демон Ыщенко смотрит?
Исхитрился: ложки — хвать у обоих, и в земшар зарыл, поглубже: пускай археологи будущего головы об них поломают. Гляжу — тут же и лестница тебе в другой раз, как сама собою, нарисовалась, а на ней, в позе Марии Магдалины с Тицианова полотна, блудный ангел Горенко, из падшей на бесстолье не то жульенницы, не то кокотницы, на манер «киношной» кукушечки вылупилась:
— Не понимаю ни одного слова. Впечатление, будто присутствуешь при профессиональном разговоре гангстеров. Не наливать им баланды. И мне тоже: я не хочу ни горечи, ни мщенья, как беличья распластанная шкурка. Но стопку, по валидности, приму.
Из кущевого облачка, тут же — падшая стопка, и, с нею шпиённый Олдос, контрапунктуря на подпрыжке с лакейским извивом:
— Безусловно, чрезмерное развитие интеллекта ведёт к атрофии всего остального. Отсюда — общеизвестная инфантильность профессоров и смехотворная наивность тех ответов, которые они дают на важнейшие жизненные вопросы. Непроходимая глупость святых, их детскость. Но художнику чужда такая ограниченность; он не должен страдать частичной слепотой или быть таким чудаком, как философы или святые. Поэтому так возмущают люди, подобные Толстому. Инстинктивно ему веришь, а он ни с того ни с сего вдруг начинает извращать свои глубочайшие инстинкты и превращается в такого же злокачественного идиота, каким был святой Франциск Ассизский, или Кант-моралист (о, эти категорические императивы, а ведь этот милый старичок относился с полным равнодушием ко всему, кроме глазированных фруктов), или Ньютон-богослов.
— Вот так собрание! — ахаю я. — А стола нет! Посадить есть кого, а некуда. Что делать, кто виноват?..
— Да вы, под углом сорок градусов взять, прямо Алёшка Ремизов из сэкондхэджфонда, царевич облезьянский, юродивый ведун, породистый несун. Выродок, короче. Скорбите, скорбите глубже и чаще, полной грудью. Вы ж не человек — трава. Вас чтоб понять, ума лишиться стоит. Какие уж тут моралитэ? Лезьте, наконец-то: заждались!
Кто таков? — оглядываюсь. Ясно: Ильин, Иван, германец запоздалый, горючая каменюка преткновений.
Что делать? Зовут — лезу в дезу, карабкаюсь, хоть и страшно, аж жуть. А Замятин с Чеховым мне ручками голодными, без ложек, в ответ машут.
Замятин так машет:
— Боишься — потому, что это сильнее тебя, ненавидишь — потому что боишься, любишь — потому что не можешь покорить это себе. Ведь только и можно любить непокорное.
А Чехов — так:
— В случае если ограбят тебя дачные мазурики, то поступай в городовые и мсти. Другого выхода нет.
— Лезьте шибче! — германец трубит. — Вас там давно Менахем Бернес с Прасковьюшкой своей поджидает. И Юрий Поликарпыч Кузнецов, с бедовой головой Марии Антуанетты в обнимку. И журавли.
Занавес.
В занавесе является вишнёвый сад у Вест-Сайдского шоссе, и там, между рекою и гудящей порожняками трассой, на древе Незнания у Покровских ворот, в облачке бело-розовых лепестков парит бездомная домработница Соня в роли Ольги-Книппер-Чеховой подружки, актрисы Софии-Аделаиды-Антуанетты Пилявской, лепечет:
— Ну як на нэбе, правда же? Як на нэбе!..
И то правда: о чём мы не можем говорить, мы должны обходить молчанием, ведь всё одно — до последней страницы не знаешь, чем кончится. Иначе говоря — алкогностицизм в золотой ложке дёгтя на бочку пчелиных испражнений. Таков уж человек — чистой воды чей-то неоконченный роман. И журавли летят. И Царствие нам всем Небесное, пролётом. Всё мимо.
P. S. Чуть не запамятовал! Чехов вдогонку мне швырнул смятую салфетку, где нацарапано по-курьи, вприсядку: «Некогда мне возиться с этой сволочью». Я развернул, прочёл. Ну, не любит Антон Палыч чиновную трихомудь при искуйствах. И я не люблю. И буквицы мои. Пишем — пляшем.
Сначала так: нормальное состояние человека — вор, и его всегда есть куда посадить: не древний Рим с крестами. Нужно, начиная с верхов, учредить ведомство исправления наказаний, выстроить тюрьмы горохового назначения, по всем провинциям и городам; чиновников — больших и малых — осаживать: пусть оттуда упиваются властью. Потом — так: как спасти мир от потопа упийством? — уничтожить все корабли: суммируй водоизмещение и сочти количество выдавливаемой ими воды; дальше — глубже: срыть все острова в морях и океанах; если мало — полуострова; островитян переселить, землю насыпать в округляемой части; нагромоздить холодильные установки севернее Северного и южнее Южного полюсов; насильно прервать круговорот воды, изобрести вынос излишков на Луну, где все окаменелости подозрительны, а рыба, увидевшая воду, заживо мертва. Ещё: если в истине можно солгать, тогда она и впрямь — истина (тут самое место трижды пустить петуха на ветер).
Чем не идеология Пропащей звезды?*
* Пропащая звезда. См.: Zapping — форма противодействия навязыванию рекламы; см. также «человек кликающий» и не забудь про Фрэнка Заппу (FrankZappa и Матьвашихизвращений).