Окно в сильфиду, или Ночной добор

Из автоцикла Прогулки с Пеликанами

 

То, что отображает картина, есть её смысл.

Людвиг Витгенштейн

Картина изображает свой предмет извне видимого смысла.

Олег Ликушин

 

Дорога из Берлина в Амстердам, поездом, запомнилась посадочной суетой, всё остальное, сам путь, стёрлось из памяти, за обыденностью скоростного перемещения в обездвиженном заоконном пространстве. Далее – та же обыденность: безлико-шумный, как и большинство подобных мест вокзал, встречающий клерк с табличкой, заблаговременно поданная машина, неторопливый проезд по городу... У гостиничной рецепции – минутное раздражение: нужно для чего-то пройти вслед за прислугой, но не вовнутрь, а наружу, в промозглую улицу, вернее – на набережную одного из каналов; ощущение, что тебя, только приехавшего, тут же, с порога и вышибают: стыдно-подозрительный «мистэйк».

Оказалось, всё наоборот: в этой гостинице с порога прут только самых почтенных (или рёхнутых на кочан) постояльцев, для которых неподалёку, за углом, со входом из узенького переулка, существует «филиал», нечто вроде «русской дачи» на хилле одного моего английского приятеля, где он с флаконом вискаря и в отрыве от молодой жены залечивал душевные невзгоды.

«Филиал» – старинный амстердамский, бюргерский, сжатый по фронту, сплюснутый к вертикали домишко, с крутым винтом лестницы в шахте на узеньком пятачке с парой дверей – одна в номер, другая – в подсобку с уборочным инструментом. Выше, на каждом из трёх этажей дома – по одной двери в один номер, мой полулюкс – на самом верху, во весь этаж дома-пенала. Но не этим он запомнился.

В лестничной шахте, в стене напротив выхода из номера – окно. Если встать на перила, можно дотянуться до открывающей его ручки. (Это я сразу же, по неизбытому пацанству, проверил.) За окном, в полуметре – брандмауэр, стена старого кирпича, по ней – скобы, уводящие куда-то выше. Куда?

Пару дней, опускаясь-поднимаясь по лестнице, косился на это окно, пытаясь совместить свой статус «делового» с его, окна, притягательностью. На третий день «статус» сдался порыву мальчишеского любопытства: я влез на перила, отворил раму, потянулся, стал на узенький подоконник, глянул сначала вниз (инстинкт). Внизу оказалась в метр с небольшим, верно, щель меж двух глухих стен, гулкая и неряшливая, глубокая; наверху, руку протяни – обрез крыши над «филиалом» и за ним – небо, низкое амстердамское небо без единой звезды, в несущихся со скоростью берлинского поезда сизо-лиловых облаках. И – зовущие ржавые скобы в кладке тёмного, ещё более ржавого кирпича. Форвертс?

Крыша «филиала» оказалась плоской. Умышленно плоской – на ней обнаружилась пара бог знает каким чудом не сметённых с неё продувными ветрами раскладных креслиц. Если бы не их явно современная конструкция, можно было подумать, что крыша создана для них, а они для крыши, и всё в один чумной год, и более того – что дом поднимали и подводили под их, стульев, ножки-опоры, намертво вросшие в серую надканальную мглу с древнейших, доканальных и даже до-голландских времён.

«Не я первый, не я последний». Лукавая опция.

***
Школьнику должно быть известно, чем занимался царь Пётр в Голландии: учился строить корабли, днём махал топором, вечером дул ром, шнапс и пиво вёдрами, ночью щупал да имел оставшихся от Рембрандта мясистых голотеек, похмельными утрами ловил на мутном сткле дрязгло зудящих мух, по-спинозьи отправлял их в сети мелкому паучку-краснокафтаннику, щурился, пытая природу, ища открытости ответствований прямо-наивным вопрошаниям.

«На то разумность нам дана, замена счастию она...» Йопсель-мопсель.

Ещё – собирал Пётр уродов в кунсткамеру, предварительно крепко заспиртованных. Если кому взбредёт на ум возразить, что «уроды были позже», отвечу: уроды, как ни крути, были до, они намертво, по колена вросли в серую надканальную мглу, а Петра специально поднимали до них, до уродов – во весь его исполинский рост.

За две недели моего житья «на даче» (так я прозвал «филиал» гостиницы) я лишь раз видел соседа, постояльца, обитавшего в номере первого этажа; он был похож на индуса – маленький, смуглый, в хорошего кроя костюме и ловко скрученном цветном тюрбанчике над ним. Я почему-то сразу и безоговорочно решил, что «индус» приехал к знаменитым амстердамским ювелирам «алмазы впаривать», и где-нибудь в номере у него припрятан кейс с этими камушками, отпугивающими даже сатану, а человека – напротив, притягивающими точно магнит полумифической Голконды. Номер второго этажа во всё это время простоял пустым, или жилец его оказался человеком-невидимкой, перебравшимся из туманного (некогда) Лондона в не менее туманный (нынче) Амстердам – точно век девятнадцатый перебрался в век двадцать первый.

 

In the port of Amsterdam

There's a sailor who sings

Of the dreams that he brings

From the wide open sea…

 

Всё те же, вдрызг изодранные, зелёные рукава.

***

Днём я мотался по делам, исполнял обязанности строителя нового блистательно-светлого будущего, впитывал флюиды образцово-показательного уродства, достраивал пра-пра-пра-прадедовскую галеру с васисдасом вместо ковчежной двери, с перспективами и горизонтами. Словом, полностью в традиции тыщу раз переписанного – слово в слово – закона: догнать и перегнать, а там хоть сковырнуться, точно по кальке кадра из «Зеркала для героя» – с берущей безымянную высоту «победой», и на достоевском надрыве отправляющейся в предвечный ремонт. Торговые лавки обошол презрением, исключился на выходном базаришке с набором сувенирного мусора: мельницы, кораблики, листики тщедушного приникновения к «мирам иным». Чепухня, но долг неволит.

Спросил – навели на церковь. Рядовой дом с полутёмным залом. Служба на русском. Полтора десятка прихожан. Свечки. Иконы не Брейгель. Впереди – парочка видных голубков: и этих пускают к причастию. Ну – от любви до любви тьфу, а матушка Россия зла – веслом с музейного ботика на раз огреет. Шмыгнет носом по старой памяти, утрётся и табличку на ковчежную дверь набросит: «Не беспокоить: чайнаремонт».

Вечера опустошал по тавернам, дул пиво, не вёдрами, но всё же; порой выскакивал в музейный рейд. Ночью... ночью я выходил на винтовую лестницу, вслушивался в узкий, трёхэтажный столб тишины, влезал на перила, отворял окно и взбирался, стараясь не шумнуть, «туда», на крышу.

***
«Ночной добор» – так я назвал про себя это приключение. «Лестница в небо от брильянтов не в небе, – напоминал я себе, карабкаясь наверх. Креслиц было два. В одном я помешал себя, на противном клубилось вопросительное соответчика в человеческих слабостях духа и телесной органики. Первым наклубился Первый, Пётр Алексеич, но он побрезгал. Не мною – видавшем виды креслицем. Рявкнул, что в доме надо иметь не только крепкие напитки, а почтение к старшим по чину и по-плотницки крепко сбитые предметы мебели. Дунул в топорщинный ус, исчез. Побрезжила тень Босха, спёршая бренные свои останки из гроба и таскающая их по миру в хлебниковской полуистлевшей наволочке… Ну? Поелозила в креслице, буркнула: «Противные вы. Тут самый воздух отрава!» Только я его-её и видел. Больше никто. Натюрились – кучкой – пейсатые физиономии с полуистлевшими закладными от графа Кентского, с шепотками о «выгодном вложении», о переуступке «с невиданным дисконтом». Вэг, вэг, вэг, соломочатые! Наслюнявился – бог весть какими судьбами! – по уши укутанный в плед Михал Евграфыч, но того быстренько прибрала к рукам жена, до исчезновения успевшая получить наградную (какую счотом!) «дуру». Был и статный Альбрехт в окружении стайки зайцев, притворившихся раздобревшими дюнными кролями, да ему подали бесцветного коня с маскировочным бейджиком «лошадь», он и ускакал в глубину палехского подноса. По следам Медного Всадника, в компании герцога Альбы и первого в мире доходяги на одре. Кроли за ними – гурьбою. Кто? Кого? Ножкина бы сюда, из вечного весеннего леса: человеку надо ж с кем-то ночь скоротать!

Спуститься – разбудить нибельмесного индуса? Выпить с ним за хинди-руси бхай, бхай? До дна! Тостуемый – тостующий. По-гусарски – с локтя. Пойдёт? Полезет? Индусы добры и плаксивы. Пьянеют на глазах. Как погода в здешних краях. Войдёт в штопор, сдуру брильянтами начнёт швыряться: гори оно синим пламешком погребального обряда!.. Если не по-русски, так по-достоевски – сто тыщ одной пачухой в камин, без аута. Сеять неразумное и вечное. С крыши в канал. Но я ж на него и лейденской банки не поставлю, даром убью за расточительство. Туда же, в канал крещаемого, в полёт последней свободы селёдошного царства. Повяжут, конечно, и, осудивши, введут в трёхкомнатную одиночку, выдадут пээсэс Тургенева и – по пятницам, из гуманитарных соображений – проститутку, обладательницу фонарно красного диплома на поэзии трубадуров или, на худой конец, школяров-висельников… Нет, индус пускай спокойной ночи малыши. Всё испортит. И брильянты у него того, порошковые. Вот был бы он индуской, с прелестями, с богатыми, храмовыми выпуклостями и красной кнопкой во лбу: вкл-выкл… Чтоб весь мир в тартарары и чаю в номер. Мы бы сплясали с ней брахмапутру. Ой, сплясали! Пляши, печь, пляши, стол, пляши, течный дырокол!..»

Ночь. Туман. Тишина.

Конфигурация объектов порождает позиции. Пункт дваточкадвасемьдва.

Кто ответит?

*

«Балет “Сильфида”», – отвечало мне обжившее закраины Европы промозглое эхо тургеневских «Призраков»: «Что такое Эллис в самом деле? Привидение, скитающаяся душа, злой дух, сильфида, вампир, наконец? Иногда мне казалось, что Эллис – женщина, которую я когда-то знал, – и я делал страшные усилия, чтобы припомнить, где я её видел...»¹

Кое-как усевшись в хлипкий раскладной стул, пряча лицо в воротник куртки – от ветра и сырости, я шептал в запазушную потайку – где душа:

- Окно в Европу русского мифа – окно ли? Но если всё-таки окно, то окно куда и во что? В кто такую Эллис об одну спёртую букву эл, и где и с кем она живёт? В предпотопный Воклюз? В полугишпанский рускиношный Руссильон? В продувной Свонзи? В замшелый Вольмирштедт?..

Разве не в не живую и не мёртвую, в тонкокрыло-воздушную пожирательницу трупов, алхимическую жучиху купчиху Сильфиду, в чрево и лоно некогда великого Ничто?..

*

Из заспанного диалога:

- Картина выступает измерительным инструментом реальности.

- Глупости.

- Это логико-философский трактат.

- Ты так всегда говоришь.

- Задёрни штору. Они всё видят.

- …

¹ И.С. Тургенев. Полн. собр. соч. В 30-ти тт. М., 1981. Т. 7. С. 219.