Крохи прóлитой воды

Из автоцикла Прогулки с Пеликанами

 

Старые женские коньки –

символ женских гениталий.

Из фрейдистского сонника

 

 

Просыпается Александр Блок на Том Свете, глядит: Иммануил Кант по новому морю под новыми небесами в снарядном ящике плывёт, гусиным пером изумруд волны по крохе загребает.

- Куда? – спрашивает Блок спросонок.

- В Кёнигсберг, – отвечает недремлющий Кант.

- Разве и здесь есть Кёнигсберг? – изумляется Блок.

- Здесь нет, – отвечает Кант, – а там – есть.

И ручкой куда-то в бирюзовую даль машет.

- Отчего же там есть, а здесь нет? – в другой раз любопытничает Блок.

- Оттого, голубчик, что там ставят вопросы, на которые нет ни положительных, ни отрицательных ответов, а здесь один сплошной ответ и вечная матросня, у которой вопросов не случается. Тужатся, тужатся, а в императиве одни только пукалки: пух-бух! Пфуй! Скучно, батенька…

Улыбнулся Блок улыбкой Царь-Тамары, протёр место бывших очей (привычка!), смотрел, смотрел, смотрел, смотрел – ничего не различить! Вздохнул и принялся стихи декламировать – чужие:

 

Моё приемлющее сердце

В тиши подсказывает мне,

Что вижу в вас единоверца,

Но всё же я смотрю извне.*

 

Сморщинился Кант в скопческую улыбку, задышал, замахал Блоку крохотными ручками, задрыгал на воздухе крохотными ножками и задёрнул занавески в окошке своего крохотного бессмертия. Глядит Блок, а на занавесках – надписи: «Дер Пространство» и «Дас Время».

- Обышка! – кричит Блок, – у вас, милейший, обышка!

А Кант не слышит за занавеской, гусиным пером волну ковыряет. Угрёб, а куда – из-за занавески не видно; одна одышка осталась.

Вздохнул Блок, нарвал из эфира белых роз, сплёл венок, надел поверх снежной маски набекрень и – шлёп-шлёп торопливыми шагами по новому морю, Канта с Кёнигсбергом через занавеску искать. А по волне за ним стелется – Ахматовским скромным платочком:

 

И его поведано словом,

Как вы были в пространстве новом,

Как вне времени были вы...

 

Эхо бахрому несёт: быливы, былильвы, болелильвы и львицы с гривами…

Кем – болели? Кáком вне времени? Кричу Канту в ящике, рабу идейной галеры, вечному marinero на guardia del alba:

- Кантушка, Кантушка, Аннушка подсолнухи развела – смертельное для критиков растение!

Не слышит. Гребёт как подорванный, на голом нерве. На «матросне» явно двинулся. Зря!

Тут ведь у нас психического здоровья залейся, а до Кёнигсберга не догребёшь: старик змей Калиныч на Калиновом мосту вывеску своего имени пуще большебратского глаза стережот, иноземных имён, немецких в первые головы, не принимает. Бьёт влёт, утками на обед, бакланами на ужин. Отчего так? Оттого, что бакланы несъедобны – ни в завтрак, ни в обед, ни в ужин, который отдай врагу.

Но не Кёнигсберг же?

Это я спрашиваю, потому я там был, ту ещё воду пил, везде текло, едва до смерти не захлебнулся. А – не положено.

Пока Иммануил не сядет на мель масляного полотна «Приплыли».

К Эммануэлям.

А там и Блок с ним.

И я – с мыслью: а молодые женские коньки, ещё не точенные, символ чего?

Спать не буду – надо Фрейда отловить.

 

 

* А.Скалдин. Стихотворения. Санкт-Петербург. 1912. С. 43.