Старухи

В приграничной деревне жили старухи – мать и дочь, пережитки отшедшей страны. Домик – так себе, хлам: насыпной, вислобрюхий; два окошка с лица костяной старины. Огородик, курятник, сарайка с козою, палисад с цветником, пара яблонь – садок. Жизнь в поклоне земном, несходящей мозолью; в тесном красном углу – Божья Матерь и Бог.

Два угла – чистый рай: Божий угол и спальня – комнатушка три на три, одна на двоих. Местный бес, в сельском храме живущий охальник, сунул рыло однажды, и с горя притих: вспомнил детство и Сад по расшитым узорно занавескам и скатертям и рушникам. На подушечной горке слезой бирюзовой выжег луковку неба – укор ночникам.

В изумленье старухам, в соблазн или в милость – не узнаешь, хоть бес-то известный болтун. Мать крестом осенила, дочь крепко молилась, недогадливой веры явив полноту.

Впрочем, всё шло как шло: дожитьё непроглядно, старость смотрит в себя сквозь пустой кошелёк. Часть в деревню вошла: вновь – война, будь неладна, – с фронта вывели в тыл, фронт, он здесь, недалёк. Все – пехота, чьё небо насквозь земляное, чьи глаза видят Бога не только во сне; кто и рад бы не верить в иное иное и не стоить дороже семье и казне. Тут слова не слова – пустельга, проходимость: жизнь солдата прозрачна, душа – тёмный лес. На входящих во Крест налагается минус: из вошедших, по списку, никто не воскрес.

*

Всё, что было в домах небогатой деревни, что трудом поднималось из бедной земли, всё, накрывши столы, в лад с обычаем древним, притащили, расставили и поднесли. Пир не то чтоб горой (где возьмёшь олигарха?): рядовые столы, рядовые слова. Баш на баш в Небесах: дар последней рубахой той же ниткой прошит, что и плат Покрова.

И пришли две старухи, в сторонке присели, и глядели, глядели сквозь лица солдат в непроглядное судеб, что глубже метели, где скупой огонёк – и награда, и клад. Что увиделось им, что в незримом открылось, – не узнать, да и нужно ли – нам! – узнавать? На входящих во Крест налагается минус: отдающий всегда, как на грех, виноват.