Двое

— Саша носит шляпу, в шляпе страусиное перо-о-о. У Саши, от обилия хлопот, выступает геморро-о-ой...

— Не припоминаю я такой строчки.

— Это я резюмировал итоги происходящего с героем песни Виктора Робертовича.

— Это как?

— Ну, как помнишь, там пелось, что Саша ввязывается в любую заварушку, всячески активничает с помощью ближнему, и, судя по насыщенности деятельности, всё это явно в ущерб отдыху, к тому же, с упором на физику. Всё закономерно.

Собеседник только развёл руками.

Эти двое болтунов, стояли за столиком в довольно просторном зале распивочной, и представляли весьма занятный дуэт. На вид им было около тридцати, так называемые «молодые люди», в обилии околачивающиеся по питейным и увеселительным в выходные. Встретивший недоумением геморроидальную теорию был уже начавшим грузнеть малым, с несколько одутловатым и осоловелым лицом. Этакий любитель удовольствий. Перед ним стояла тарелка с чебуреками, намекавшая на отменный аппетит. Впрочем, выражение веселого лукавства, возникающее на его физиономии, наводило на мысли о живом уме и добродушном характере. Шорты и «гавайская» рубашка довершали этот миролюбивый образ. Второй был фигурой не менее колоритной. Он был выше ростом, осанист, костляв и жилист. Поджатые тонкие губы, крупный нос, выдающийся подбородок и невыразительный взгляд складывались в какую-то безжизненную маску. Некогда радикально чёрные, а теперь — какого-то древесно-угольного оттенка, джинсы и футболка наглядно демонстрировали, что, по части гардероба, этот субъект был если не прижимист, то довольно небрежен. Время от времени, он прихлёбывал коньяк из четвертинки, но ни к одному из лежащих перед ним двух бутербродов притронуться не удосужился.

— Вот, кстати, именно ты додумался про геморрой заговорить, — прикончив очередной чебурек и сделав добрый глоток пива, продолжил беседу толстячок. — Характерная деталь.

— Друг мой, положительные аспекты и так уже заявлены, поэтому, чтобы наш с тобой диалог не превратился в эхо-камеру, кто-то должен был обратить внимание и на негативные последствия.

— Ты этим всё время занимаешься.

— Тезис, антитезис и получаем синтез, не так ли? — со смехом возразил любитель покрепче. Допил остаток, и наконец откусил от бутерброда с сыром. Сразу половину. Сделав два-три движения челюстью, проглотил откушенное.

«Так, теперь неплохо будет полирнуть чем-нибудь коньяк», — произнёс он и направился к стоящему у прилавка холодильнику с пивом. Взглянув со светлой грустью на свою опустевшую бутылку, «гаваец» последовал за товарищем.

— Пиво «Филологическое», интересно... — Озвучил наименование одной из позиций пузан.

— Тут два варианта, — мельком взглянув на указанную бутылку со стилизованной под книгу этикеткой, сказал костлявый, — либо самое обычное светлое пиво, либо, прости господи, какой-то крафт, видимо, с добавлением в сусло первоиздания какого-нибудь из трудов Розенталя.

— А я возьму.

— Хорошо, расскажешь потом о нотках типографской краски, целлюлозы и потных студенческих ладошек.

Через минуту, этот ехидный тип что-то увидел и со словами «о, это нам надо» встал в очередь за своим другом.

Снова за столиком.

— Ты был абсолютно прав. Самое обычное пиво.

— Как всегда прав, хе. Старая как мир маркетинговая уловка, дружище.

— А что за Розенталь-то?

— А-а, это у гуманитариев кто-то типа третьего после Даля и Ожегова. Или они единосущную троицу составляют. Точно не помню. Короче, фигура в лингвистике и филологии значимая.

— Я понял, если в кране нет воды...

— Да брось. Я когда в школе учился, в нашем городишке был архирепетиор по русскому с фамилией Гульденберг. Тоже считался большим авторитетом у местных преподов.

— А я о чём? Учил гусскому языку.

— Ха, таки да. Я, скорее о том, что и условный Гульденберг может не быть оголтелым сионистом и прекрасно вписаться в общество, в котором живёт, трудиться в самых разных отраслях, а не только обмазываться дерьмом и практиковать гомосекс, ой пардон, слушать Окуджаву и ругать советскую власть.

— А чего «пардон»-то? Ты ж, по сути, синонимы озвучил. Да и условный Петров этими непотребствами может заниматься.

— Так-то, да. Короче, я о том, что понятие нации подразумевает полиэтническую общность, иначе — единство экономических интересов, территориальное и культурное. А потому, всякий местечковый национализм, великорусский шовинизм и прочую этническую преступность надо давить если не в зародыше, то на начальных этапах.

— За дружбу народов!

— И за рабочий класс!

Уничтожив оставшуюся половину бутерброда, несостоявшийся нарком по делам национальностей, выпил.

— А ты что себе взял?

— Написано «Имперский стаут», я относительно недавно заприметил этот сорт. Несколько производителей его под своими марками делают. Хотя, по мне это скорее портер.

— Что-то я тебя понимать перестал.

— Сейчас объясню, как я вижу все эти градации. — Стоит заметить, что человек-в-чёрном, стал несколько оживлённее, — если крепкий, тёмный и горький, то — портер, всё остальное, что тёмное, но не портер — стаут. Лагер, это когда лавочник хочет поднавариться на условной «Балтике»-тройке, но не хочет отпугнуть экономных ребят. Всякие эти ипа-дипа-пипа-хуипа — стрижка купонов со всякой хипстоты, всяких-разных сомелье, педерастье, залупе и прочих шоколатье. Есть еще какие-то градации, но они не столь значимы.

— Твой спич огорчает хипстоту, педерастье и прочих сомелье. И лавочников, которые «просто хотят заработать».

— Ну, на первых кому не наплевать, а у вторых и без меня поводов огорчаться хватает. Одни корпорации чего стоят.

— Это да. Дай чтоли попробую этот твой стаут или портер.

— Бе-е, аж скулы сводит. Ты, случаем, себе стекло в постель не кладёшь и трусы наждачкой не прокладываешь? Укрепить свой боевой дух.

— И иголки в пах себе втыкаю как Альберт Фиш*, ага. Ничего ты не понимаешь в утончённых удовольствиях.

— Куда мне, не шоколотье, всё-таки.

* Альберт Фиш (урождённый Гамильтон Говард Фиш, 19 мая 1870 — 16 января 1936) — американский преступник. Серийный убийца, садомазохист и каннибал.