Камея

Из автоцикла Ангелы из Джаза. Клавиатюры

Жизнь – триколор, в три буквы: быт.

*

Ей было тридцать… два, с прицепом – двойным: ребёнок и развод; и, утешительным плацебо – поклонник новый в Новый год. Жизнь – кутерьма: любви беспутны, хотелки застилают свет: квартира, деньги, шмотки… Утлый быт неспокойных наших лет. Одна… Подруги разлетелись, друзья в заминках, кто на чӧм. На чудо – сквозь судьбу – надеясь, не проживёшь, стечошь свечой – по капельке, густой, палачьей, чуть желтоватой, в цвет души, и в свой черёд штырёк невзрачный старуха снимет. Хоть пляши, хоть плачь, хоть вой, хоть пой сиреной – прожекты вечной красоты в юдоли нашей мутной, бренной, хранят могильные кресты.

*
А, между тем, она не дура; приветлива, легка, светла; лицо, фигура – сплошь «фактура», да, вот, удача подвела. Но, может, дело не в удаче; но, может, просто – «так срослось»?

 Иной раз, вечером, заплачет, дочь – утешать, она ей: «Брось!» Нет, нет! малышка неподсудна, любима и, вся в мать, светла; всё видит, шепчет: «Маме трудно! Так что ж я ей – не помогла?..»

Простим невинную обиду ребёнку десяти годов. Имей я сад Семирамиды (и не имей семи садов), я сей же час велел бы птицам сорвать все чудные цветы и незатейливой юнице снести залогом высоты души, что жизнью нарастает, и, видит Бог, тот час придёт, когда былиночка простая цветочком алым полыхнёт.

*
Итак, жила она… покато: день с горки, ночь… с подъёмом – спуск. Зарплата? Да, была «зряплата»… недели две тому. А, пусть! Мы все живём – пока, как можем: скандалим, врём в исканье правд; нас что-нибудь – всегда – тревожит, нам кто-нибудь – хоть где-то – рад.

Как нет романа без героя, так жизнь чуть шире жития. Бог мне судья, уверен я: где действие, там вечно – двое. Не непременно, что грешны; поскольку живы – не святые. Есть судьбы, что сопряжены лишь тем, что разошлись в пустыне. Приняв друг друга за мираж, на «не судьба» и «не по чину», сойдутся с отговоркой: «блажь», а после подведут «причину». Расстанутся, и навсегда, не сняв запретного плода.

*
Героев нет, мудрец – пьянчуга; скупой, хоть рыцарь, но скопец; романтик был, и тот напуган счетов сведеньем под венец. Что оставалось? Сторониться тех, кто когда-то был «своим». В романе жизнь – одна страница, синодик: «был, и был любим».

А жизнь стоит в углу прихожей напоминаньем о себе; во-он – пара сношенных сапожек с хрустальным всхлипом при ходьбе она и есть. Дочь подрастает, психея врёт в зеркальной мгле, как врут все вещи на земле, и взор, и слух жильцов лаская… Врут холодильник и комод, но возраст! Жизнь своё берёт.

*
Так кто же? Странник, из уставших. Разгадчик тайн, простых, как свет. Помощник? Нет, другой – бесстрашный, кому семь бед – один ответ. Вот – идеал и сказка будней, которых не изобрести, куда из безнадёги нудной лишь случай может подвезти. Да, случай! – бог изобретатель, бесстрастный повелитель мух, в ком тайна вечных нескладух: одним – «Ползти!», другим – «Летайте!», а между ними пытка счастьем незаменимой быть, но частью, ничтожной частью бытия, где масса пожирает «я»…

Так мучилась она собой, ища любви, но не любой.

*

Вдруг – сбылся: «Он!» Но весь – дорога туда, где Бог везденигде, за ленточку, где слов немного, и правда в страшной наготе. Она писала. Он молчит. Брал Бахмут. Там же был убит. 

*

Есть женщины среди времён, живые, но окаменелые в мольбе – трепещущим огнём: мой милый, что Тебе я сделала?