Каллиграфическая тишина

Из автоцикла Заплечные вопросы

 

Мама смыла стёкла.

Казнив помиловать.

Глагол «обескровлелись» вполне

можно использовать

 при пытках.

 

Утро. Небо. Духота. Начинает жарить. Заглядываю в хрустальные сферы: синь-блынь, пусто. Жду обещанной грозы, кручу на пальце дымные кольца, смакую утренний кофе, презирая пасторальных пастушку с пастушком на борту чашки клейма «ЛФЗ».

Кофе, чашка, стол, затяжка, разминка дыма пальцами, тишина.

В доме – во всём доме – тихо. Вдруг – шевеления теней, шорохи, шепотки: дети тишком, явно пытаясь утаить некую некость, возятся на антресолях, где у них домашняя игровая площадка.

Спрашиваю:
- Шкодные дети, что вы там затеяли?

Отвечает мальчик, юный натуралист пяти лет от роду:

- У меня тут мухи, целых четыре!

Девочка (ей седьмой) подтверждает правдивость сказанного.

Интересуюсь:
- И ради какой нужды вам мухи, а, дети?

Мальчишка:
- Мы из них делаем королей!

Девочка – поправляет младшего, внося недостающего в полноту смысла:

- И принцесс!

Чистые ангелы.

С минуту медлю (мозги от жары уже начали плавиться) и чуть не взвиваюсь на пéресмéшном: а не так ли ангелы делают из вчерашних дерьмоедов сиятельных особ завтрашнего, элиту?

Правда, впрочем, и то, что дерьмоеды бывшими не бывают. Несмотря на всё могущество магической науки диалектического матримониализма.

Кофе оставил, хмыкнул вопросительно: а где мои ангелы, парочка – белый, с вечным фингалом под левым глазом, и крапчатый, по средам навеселе? В небе нет: утро, духота, жарит. Где? Вышел на двор – вот они голубчики! Сидят под царским дубом, в теньке, из ассигнаций трубочки свернули, молодым горохом в мой автопортрет пфукают: кто метче. Меня завидели, портрет в подстолье, ручками машут, хором подмигивают: третьим будешь?

«Не-а, – говорю, – в такую жару я пас».

«Смотри, – говорят, – а то мы из тебя настоящего человека сделаем. Забудешь добро от зла отличать».

«Ага, – не доверяю, – с озмеенной короной на плече».

И то: что мы для них? Мухи в известной субстанции, авторитеты преступного мира. Ну, что было первым действием в истории людей? Первым после того, как не выучивших урок недочеловеков выгнали прочь из класса… Эмоции слезах и гримасах оставим, совокупление тоже за бортом корабля, только вышедшего в плавание свободы от выбора… Что?.. Испражнение. Чистейшее физиологическое испражнение после первого приёма пищи, после первого завтрака. Первый шаг человека по поверхности фантастической луны в сравнении с этим – девчачья игра в классики. Что у нас было на завтрак? Эй, человек! Яблоко, плод с Древа! Оно вошло в плоть, плотью же было и исторгнуто. На этом знание кончилось, началась пытка испражениями. Первое место человека в этом мире не шалаш, не трон, не дворец, не пирамида, не рубленая изба и не юрта с чумом, наконец. Первое место – толчок на два очкура, с парой вырезанных в дверных щитах сердечек. Милота, как говорят дети. Но где небоскрёбной высоты монумент на всю планету, где ежегодные поклонения Началу земного? Где позлащонные унитазы на главных площадях столиц морового гедонизма? Где мантии и мантильи безнравственных целесообразностей? Где публичность королевских ночных горшков?  Где?..

Строится. Втихушку. Последним храмом. Последнее не бывать.

Люди принимают всю эту комедию за нечто серьёзное, даже при всём своем бесспорном уме. Там, где картина мира определяется иррационализмом, торжествует рационализм. В этом их трагедия. 

Оттого-то и мухи баалзебубницы. Оттого один (пока ещё) современный писатель, прозрев глуби, начал свою головокружительную карьеру с текста названием «Норма», а вся мировая утилитарно-утопическая индустрия ищет путей, а не может выпростаться из субстанции «жизнь шмат дерьма между прошлым и будущим, за него и держись»: животный магнетизм в действии. А иные сами себя и всё вокруг собою же усиленно удобряют. Из мести – всем и вся. И они, эти задники без головы, счастливы, по виду. Плачут, конечно, и зубами скрежещут (глаза и зубы у них там же, в точке), но в потайках, на люди – ни-ни. До срока.

Словом, всё противно согласно великому пророчеству: человеческий род, развиваясь, производит новую породу людей, столь же отличных от человека, сколь человек от обезьяны; они вроде херувимов – состоят лишь из одной головы, говорят на языке непонятном или, лучше сказать, передают свои мысли лишь одной физиологии; глаза их имеют свойство сильного зажигательного сткла, которым они обороняются от людей, желающих их поймать.

И одни только чистые душами дети видят нечистое насквозь и ищут себе полёта – не во сне, наяву.

Мы делаем королей, говорят дети. И принцесс. Я улыбаюсь: которые никак.

Когда и если людей поставят на цифру – на счотчик вечности – тоже будет никак. В этом мечта чело-овечества, а не в яблонях на Марсе. Яблони – мочало, начинай сначала.  

Н-да-с. Что до превращения домработницы в носильщицу хрустальных лабутенов и золотой короны, так это «из грязи в князи» общей тотальности, сказка для реалистов.

Или наоборот – реальность для сказочников?

Или ещё наоборотее?

Как знать?

Зря я с ангелами третьим не присел. Козла бы забили, по-доброму, не со зла.

Утро. Небо. Духота. Начинает жарить. Недопитый кофе, чашка, стол, затяжка, умное лицо, ти-ши-на.

Каллиграфическая.