Слава

Зимой 1878 года получили в Ясной Поляне письмо, в котором издатель г-н Теодор Рис уведомлял графа Толстого, что все три тома нового романа «Анна Каренина» готовы к печати и типография приступает к работе. Лев Николаевич хотел было писать ответ, но передумал и засобирался в Москву. Расцеловал супругу с детьми, облачился в тулупчик поплоше, обул валенки, треух нахлобучил. Доехал на санях до вокзала, откуда в вагоне третьего класса и отбыл. Дорогой намёрзся, самосадом пропах и, главное, изрядно проголодался. Вышел на перрон первопрестольной и остановился в нерешительности. Как поступить? Домой в Хамовники отправиться или в ресторане отужинать? Побаловать себя с дороги. Потянул носом дымный московский воздух. Вдохнул запах подовых пирогов, кликнул извозчика и велел в «Славянский базар» везти. Лихач, обозрев мужика в заношенном полушубке, зачесал было в затылке, но увидав двугривенный, хлестнул конька и с ветерком до ресторана домчал.
Вылез Лев Николаевич из саней, к дверям заведения направился, да не тут то было. Швейцар, вместо того, что б двери с поклоном распахнуть, навстречу шагнул и руки растопырил.
— Иди, — просипел, — сиволапый своей дорогой. Здесь чистая публика обедает, не тебе чета.
Смекнул Лев Николаевич, что виной такой встрече его наряд неказистый. Хотел было наглеца на место поставить, но передумал.
Стянул с головы треух, руки к груди прижал.
— Проголодался я, дяденька, — жалобным голосом молвит, — с утра маковой росинки во рту не было. Пусти, бога ради. Уж как-нибудь в уголочке устроюсь.
Стоит, носом шмыгает, глаза умильные строит, а сам в душе посмеивается.
— Не доводи до греха, — супится швейцар. — Ступай в трактир, там и подъедайся.
Толстой, знай, не сдаётся. Уверяет, что странник он из Тулы. Наслышан о яствах московских и мечту имеет в зеркальном зале осетровой ушицы с серебряного блюда отведать. Копеечка заветная за долгую жизнь скоплена, а коль не хватит, так обед кухонным мужиком отработает.
Побагровел швейцар, собрался городового кликнуть, да тут подкатили сани и из них, в собольей шубе, Савва Иванович Мамонтов выбрался. Только глянул, враз Льва Николаевича признал.
— Несказанно рад встрече, — говорит. — Большая радость лицезреть ваше сиятельство. Никак поужинать решили?
— Хотел было, — отвечает Толстой, — да господин швейцар не пускает. Обличием, уверяет, не подхожу.
Савва Иванович так на стража глянул, что у того волос поседел. Затем перед графом дверь открыл, а набежавшим официантам сквозь зубы что-то процедил. Тотчас Льва Николаевича под белы руки к столу проводили, и давай угощать-потчевать.
Поел граф и домой отправился. Швейцару же, за нерадивость, метрдотель чертей задал и месячного жалования лишил.
Два следующих дня Толстой в заботах провёл, а на третий решил опять ресторан посетить. Уж больно его случившийся анекдот повеселил. Даже задумался, не написать ли рассказ о мытарствах крестьянина, в город приехавшего.
Облачился опять в дорожный тулупчик и велел кучеру на Трубную к «Эрмитажу» гнать. Да не к крыльцу, а шагов за сто остановиться.
Там история повторилась, хотя Лев Николаевич и продрог, пока его кто-то из гостей не признал, а швейцар нагоняй не получил. Съел граф пяток устриц и в «Яр» отправился. Там привратником бывший городовой служил. Этот долгих разговоров вести не стал и Толстого сразу же затрещиной одарил. Скандал до небес разразился, да такой, что швейцар место потерял.
Заволновался придверный люд, затосковал. Виданное ли дело, чтоб барин графского происхождения мужиком рядился и, забавы для, беды на служителей накликивал.
Но, как говорится, кто хитер — тот недругу нос утер. Не долго думая, обзавелись швейцары-привратники фотографическим карточками Толстого. А кому не достались, на бумажке приметы графа записали. Так что стоило Льву Николаевичу на следующий день в «Стрельну» прикатить, как швейцар к нему соколом ясным подлетел.
— Милости просим, ваше сиятельство, — приговаривает. — Будьте любезны.
Досадно графу стало, но виду не подал. Отужинал без аппетита и скорее домой.
Назавтра со своим кучером одёжкой поменялся. Кнут за кушак засунул, шляпу на брови надвинул и поехал по ресторанам. Поди, узнай его в таком обличии!
Да только московских крученных-верченых привратников подобным маскарадом уже не взять стало.
— Здравия желаем, господин граф, — кланяются. — Наше почтение...
Загорелся Лев Николаевич. То матросом одетый в заведение явится, то монахом, а то и прокажённым. Всё без толку. Отныне у каждого швейцара или портье графский портретик в кармане имеется. Дворники, сторожа, вахтёры, проводники в поездах из тысяч лиц теперь Льва Николаевича узнают. Привратники домов терпимости и те к знатному посетителю готовы. 
Тем временем слухи по городу ползут, каждый краше другого.
Одни рассказывают, что подходит к прохожим мужик в тулупе и просит дозволения облобызать. Кто соглашается, того он сотенной бумажкой одаривает. Мужик тот и есть граф Толстой, через писательское ремесло на голову скорбный ставший.
Другие, что Лев Николаевич своего незаконнорожденного сыночка приехал разыскать. Отпрыск тот в трактире половым служит и родинку фамильную на спине имеет.
Третьи такое несут, что и повторить зазорно.
Шумит Москва!
Типографии, почуяв спрос, открытки с Толстым печатают, газеты с журналами — статьи с фотографиями публикуют, мастерские — бронзовые бюсты льют. Игральные карты с лицом графа на «рубашке» появились. Матрёшки. Раскраски для детей. Настольная игра «Найди Толстого»!
Лев Николаевич давно в Ясную Поляну вернулся, и думать о своём фиаско забыл, а эпидемия, охватив Тверь с Новгородом, до самого Санкт-Петербурга докатилась. И оттуда уже по всей империи расползлась.
Молодёжь в блузы «толстовки» оделась. В парикмахерских дамы у куаферов завивку «Leo» требуют. Фабричные мастера — сапоги «Николаевич» носят. Ребятня себе бороды из мочала клеит.
Повсюду секты, кружки, товарищества.
В стране, где грамотных людей раз-два и обчёлся, а осиливших «Войну и мир» и тысячи не наберётся, писатель Толстой самым узнаваемым человеком стал.
Морок и дурман!
***
Дмитрий Сергеевич Мережковский писал: «Слава Толстого - первая всечеловеческая слава без крови...». 
Нельзя с ним не согласиться.