Трамвай в никуда

На днях у Дворца молодежи в Екатеринбурге открыли памятник Алексею Балабанову. Десятитонная бронзовая композиция — режиссер сидит в пустом грузовом трамвае, том самом, на котором Данила Багров уходил от погони. Фальш-рельсы соединили с действующей трамвайной линией, чтобы вагон буквально «выехал» из фильма в городское пространство. Красиво. Продуманно. Дорого — меценаты потратили на установку 70 миллионов рублей.

На церемонию приехали Мединский и Михалков, пришли (точнее, тоже приехали) полпред и мэр, другие официальные лица. Мединский назвал Балабанова великим творцом, который «передал суть русского человека» и пообещал главу о нем в новом учебнике обществознания. Михалков отметил, что тот «создавал атмосферу, которая сама собою превращалась в высказывание». Детский хор исполнил «Гудбай, Америка». Горожане аплодировали.

Все довольны. Все счастливы. Кроме меня, пожалуй.

Я смотрю на этот трамвай и вижу не памятник режиссеру, а монумент эпохе, которую по-хорошему давно пора забыть как страшный сон. Балабанов и его эстетика — это ведь не просто кино. Это целая система координат: «сила в правде», «справедливость выше закона», счастье как торжество сильного и правого, победа здесь и сейчас, убогий рай индивидуалиста, когда нет времени не то, чтобы посмотреть на звезды, а даже лоб утереть. Намыл золота — сложил в кубышку. Это мир, в котором нет будущего — есть только настоящее, подчиненное инстинкту, а не логике. Мир, где свобода без ответственности самоценна. И этот мир, увы, до сих пор наш.

Позиционировать Екатеринбург через Балабанова — все равно что позиционировать его через шигирского идола, которым гордится местный краеведческий музей, убийство царской семьи или Ельцина. То есть через то, что глубоко противоречиво, через что невозможно выстроить нарратив о будущем, сколько ни пытайся. Язычество, трагедия, сомнительное наследие — и вот теперь еще и 90-е, возведенные в ранг городской идентичности.

Я понимаю, что без них не случился бы Екатеринбург. Что сначала должен был случиться Ёбург — промежуточная станция, город ларьков и полукриминальных пассионариев, взявших в свои руки передел рынка (или, политкорректно выражаясь, диверсификацию экономики). Я понимаю, что они сделали свое дело — пусть о них слагают легенды. Но легенды должны оставаться легендами, а не становиться учебниками по обществознанию. Страшно не потому, что тьма рядом — она и так была рядом все эти годы. Страшно от того, что Екатеринбургу, кажется, нравится быть Ёбургом.

Город, который еще недавно пытался прыгнуть выше головы, снова и снова сползает обратно в «уральскую хтонь». Опять привычно барахтается в сетевой горизонтальной кашице, где нет вертикали, нет мечты, нет полета.

Вместо мечты — трамвай. Вместо будущего — памятник прошлому. Ёбург, который консервирует себя в бронзе.

Но ведь есть и другой путь. Вот, к примеру, фильм «Кончится лето» Владимира Мункуева и Максима Арбугаева — это же не просто еще одно кино про 90-е. Это, как точно заметил продюсер Борис Хлебников, «в каком-то смысле анти-Брат». Да, авторы выросли на фильмах Балабанова («они просто у нас в подсознании сидят», как было сказано в одном из интервью), их герои тоже действуют, почти не рефлексируя, тоже подчинены инстинкту — но в этом нет романтики. Нет обаятельного насилия. Нет оправдания. «Кончится лето» подводит черту под эпохой — жестко, прямолинейно, точным хирургическим надрезом.

Но Екатеринбург, увы, пока поет старые песни. «Гудбай, Америка» в исполнении детского хора на открытии памятника — это ведь не случайность. Это симптом. Мы застряли в этом времени, в этом мире, в этой эстетике. Мы не можем от нее отказаться, потому что она — наша. Потому что мы в ней выросли. Потому что она «сидит в подсознании».

В конце нулевых мне показалось, что Екатеринбург выдохнул облегченно, посмотрел вперед и стал мечтать. Что кончился город заводов, а город ларьков тем более не вечен. Что бандиты отстроят аляповатые особняки и уйдут на заслуженный отдых, а Екатеринбург станет местом встречи континентов, мировой столицей.

Я ошибался. Девяностые никуда не ушли. Они сидят в бронзовом трамвае у Дворца молодежи, смотрят на прохожих и ждут, когда мы снова поверим, что «сила в правде», а «справедливость выше закона». И мы верим. Потому что удобно. Потому что привыкли. Потому что не знаем, как иначе.

Даже если нет надежды, а осталось только опустошение, как в «Кончится лето» (и в фильме, и в песне) — оно хотя бы дает шанс на то, что на пустом месте наконец вырастет что-то другое. Что мы перестанем оглядываться на трамвай, в котором навсегда застряли, и пойдем пешком. Что Екатеринбург перестанет быть Ёбургом и станет наконец самим собой — не Свердловском, не промежуточной станцией, а городом, который смотрит вперед.

Хотя, глядя на этот памятник, я в очередной раз ловлю себя на мысли, что можно было бы просто уехать из этого города и не возвращаться уже никогда.

Но я остаюсь. И надеюсь — вопреки всему, бронзовому трамваю, всему этому торжественному единодушию, вопреки привычке, которая стала нашим вторым «я». Надеюсь, что когда-нибудь кончится лето. И зазвучат другие песни.

Фото из открытых источников, коллажи автора