Рэн 恋

Комната с вещами, которые не спорят 

Дождь шел несколько часов, из-за чего горы за окном растворились в молоке тумана. Парень сидел на кровати, поджав ноги, и листал мангу. Страницы еще держали запах типографской краски, хоть и были изъедены временем. Это старый сборник, купленный в букинисте у дома. На обложке девушка с волосами цвета вспененных сливок. Она смотрела в небо, где вместо облаков плыли рыбы. 

В общежитии витала тишина. Осенний семестр только начинался, многие ещё не вернулись с каникул. Ему нравилась эта пустота. Она, как и эта манга, напоминала о доме, которого уже не было. В памяти жили только отдельные вещи: веер матери с вышитыми ирисами, чашку без ручки, из которой пила бабушка, и то, как ветер звенел фурином на веранде, чей звук, говорили, уносит жару.

Он перевернул страницу. Рыбы с обложки превратились в драконов, девушка стояла на краю обрыва и смотрела вниз, где клубилась бездна. 

И тогда дверь распахнулась. 

Точнее, её распахнули снаружи. Рывком, толкнув с силой. В проёме мелькнули две фигуры, раздался смех. Тот самый, что бывает у девушек, когда они придумали шутку на грани и уже не могут остановиться. А потом в комнату влетела незнакомка. 

Она не упала, удержалась на ногах, схватившись за косяк. Темные волосы рассыпались по плечам, на щеке остывал след от подушки, будто её вытащили из сна. Дверь за ней захлопнулась, и снаружи тут же раздался щелчок. Что-то вставили в ручку, блокируя. Смех стал громче, удалился, стих. 

Они остались вдвоем. 

Девушка выдохнула, прижалась лбом к двери на секунду, потом обернулась. У неё было лицо человека, которого только что предали лучшие подруги, но который не слишком удивлен. 

— Прости, — сказала она. — Идиотки. 

Он кивнул и вернулся к манге. Не из равнодушия, просто слова казались лишними. В конце концов, она была здесь не по своей воле, и он не знал, что говорят в таких случаях. «Ничего страшного»? Но, может, для неё как раз страшного было много. 

Она постояла у двери, подергала ручку. Бесполезно. Потом оглядела комнату. 

Первым делом ее внимание привлекла полка над столом. Она подошла ближе, чуть склонила голову. 

— Можно? — спросила, указывая на фарфоровую кошку. 

Он снова кивнул. 

Она взяла осторожно, только двумя пальцами. Белая кошка с трещиной на ухе (мамин талисман, манеки-нэко, привезённый из дома. «Она приманивает не деньги, а людей, которые останутся»). Девушка повертела фигурку, заметила трещину, поставила на место ещё аккуратнее, чем брала. 

Дальше её взгляд упал на коробку из-под чая. Он хранил в ней билеты на электричку, которыми больше не пользовался. Она не открыла, просто прикоснулась к крышке, будто считывая историю кончиками пальцев. 

Потом гирлянда из бумажных журавликов над изголовьем постели. Он сложил их тридцать штук, когда болел в прошлом году. Она тронула одного, самого нижнего, и журавлик качнулся. 

Стопка книг на подоконнике. Мураками, Ёсимото, Исигуро. И поверх всех аудиокассета, старая, с полустертой надписью черным маркером. Девушка задержалась взглядом на кассете, но ничего не спросила. Только провела пальцем по пластиковому корпусу. Легко, словно гладила крылышко насекомого. 

На столе стояла банка с растворимым кофе, а рядом пиала с соевым соусом, в которую он макал рисовые крекеры. Девушка заметила пиалу, хмыкнула уголком губ. 

— Соя, — сказала она негромко. — У моей бабушки была такая же. Она говорила, что в соевом соусе живет время. 

Он поднял глаза. У его бабушки тоже была такая пиала. И она говорила почти то же самое: «Не лей слишком много. В каждой капле чей-то день». 

Девушка отвернулась от стола и наконец заметила то, что висело на стене над кроватью: большой лист бумаги с нарисованным от руки деревом. Корни уходили глубоко, ветви терялись вверху, а на них сидели птицы. Всего пять, все разные, но с одинаковыми глазами-точками. 

— Ты рисовал? 

Он кивнул. 

— Птицы — это души, — сказала она. — Да? 

Он впервые за всё время посмотрел на неё прямо. Она не спрашивала, она знала. 

— Да. 

Она выдержала его взгляд секунду, другую. Потом подошла к кровати и села рядом. Не слишком близко, но и не на край. Заглянула в разворот манги. 

— Что там? 

— Она стоит на краю бездны. Драконы снизу зовут её по имени. 

— И она прыгнет? 

— Нет. Она научит драконов летать. 

Девушка улыбнулась впервые за всё время. Улыбка была странной: не веселой, а скорее печальной, как если бы она знала финал этой истории и знала, что конец хороший, но грустный. 

— Можно с тобой? — спросила она. 

Он подвинулся. 

Она села удобнее, оперлась спиной о стену, и они стали читать вместе. Страницы переворачивались медленно: он ждал, пока она дочитает, она ждала, пока дочитает он. Дождь за окном почти стих, только редкие капли падали с крыши на жестяной желоб. 

Где-то через полчаса снаружи раздались шаги. Кто-то вытащил затычку из ручки, и дверь приоткрылась на пару сантиметров. 

Девушка не двинулась с места. Она дочитала страницу до конца, потом ещё одну. Он не торопил. 

Наконец она встала. Подошла к двери, обернулась. 

— Коморэби, — сказала она. 

— Что? 

— Твоя комната. Она как коморэби. Свет, который пробивается сквозь листву везде, где есть щель. 

Она вышла, тихо притворив дверь. 

Он остался один. Манга лежала открытой на той странице, где девушка смотрела в бездну, а драконы смотрели на неё снизу, больше не враждебно, а с ожиданием команды к полёту. 

Он подумал, что она не спросила его имени. А он её. 

Но зачем имена тем, кто узнаёт друг друга через пиалу с соевым соусом и трещину на фарфоровой кошке? 

Он перевел взгляд на подоконник. Кассета лежала на стопке книг, чуть сдвинутая. Она не вернула её на место. Или вернула, но иначе. Он потянулся и взял этот кусочек памяти. Надпись на пластике все также гласила: «Для Аи. Слушать, когда перестанешь ждать». Он не стал слушать. Без неё. Просто повертел в пальцах и положил обратно. 

За окном снова зашелестел дождь. Он закрыл мангу и выключил свет. В темноте бумажные журавлики тихо покачивались от сквозняка. 

Полёт над полями, которых нет 

Я стал птицей. 

Воздух держал меня. Не как вода, не как земля, а как что-то среднее между ладонью и музыкой. Я не чувствовал рук, но чувствовал крылья: длинные, сильные, каждое перо жило отдельно и одновременно слушалось меня. 

Внизу плыли холмы Тосканы. Те самые с открыток, которые вешают на стену, чтобы напоминать себе, что где-то есть место, где время течет иначе. Оливковые рощи серебрились на солнце, скошенные поля уложились желтыми лоскутами, и белая, гравийная дорога, как сахарная пудра, бежала через долину к кипарисовой аллее. 

По дороге ехала она. 

Девушка из комнаты. Та, что влетела в мою дверь, та самая со следом подушки на щеке. Та, что не спросила моего имени. 

Сейчас она сидела на старом велосипеде с плетеной корзиной. В корзине лежала веточка лаванды и какая-то книга. Она не крутила педали, велосипед катился сам, словно дорога сама несла его вниз. 

Я спикировал ниже. Моя птичья тень с растопыренными кончиками крыльев побежала по полю рядом с её тенью. Я чувствовал её присутствие так же ясно, как чувствовал воздух под перьями. Будто между нами была нить, и каждый её вдох отзывался во мне. 

Она подняла голову. Наши взгляды встретились. 

Она не удивилась. Просто смотрела. Темные глаза, спокойные, как вода в колодце. Я сделал круг над ней, и она проводила меня взглядом. 

Дорога привела к кипарисовой аллее. Деревья стояли свечами, и тени их ложились поперек дороги ровными полосами. Я пролетел сквозь первую тень, и на секунду всё стало прохладным и влажным, как в общежитии после дождя. Сквозь вторую и я услышал звон фурина. Сквозь третью и я вспомнил мамины ирисы. 

На четвертой тени я сложил крылья и начал снижаться. К тому моменту, когда мои ноги коснулись гравия, я уже был человеком. 

Она затормозила. Велосипед мягко остановился в нескольких шагах от меня. Гравий хрустнул под шинами и затих. 

— Где мы? — спросил она.

Я огляделся, будто впервые заметил холмы, кипарисы, небо. 

— Не знаю. Но я здесь уже был. Однажды. 

— Когда? 

— Когда умер. Или когда родился. Не помню. 

Она приняла это без возражений, просто кивнула и слезла с велосипеда. Мы пошли рядом. Она вела велосипед, держа за руль, я шагал слева, и тень моя, человеческая, ложилась на гравий ровным силуэтом. 

Дорога вывела нас к старому дому. Каменному, с черепичной крышей, увитому плющом. Окна закрыты ставнями, но одно на втором этаже было приоткрыто, и занавеска колыхалась от ветра, которого я не чувствовал. 

— Там кто-то живёт? — спросила она. 

— Уже нет или ещё да. 

Она не переспросила. В этом месте «уже нет» и «ещё да» могли значить одно и то же. 

Мы сели на каменную скамью у дома. Ветка оливы склонялась над нами, и листья её дрожали, хотя ветра по-прежнему не было. Она достала из корзины книгу. Потрепанный томик без названия. Открыла на середине. Страницы были пустыми. 

— Её ещё не написали, — сказал я. — Или уже прочитали. 

Она закрыла книгу и положила обратно. Рядом с розмарином. 

— Как тебя зовут? — спросила она. 

Я повернул голову. Её темные глаза при свете тосканского солнца отливали золотом. 

— Рэн, — сказал я. — Но это не совсем мое имя. Это имя, которое осталось, когда я потерял кое-что важное. 

— Что ты потерял? 

— Тень. Однажды. Но потом нашёл. 

Она не стала расспрашивать. Мне понравилось это в ней. Она не копалась в словах, как в коробке с чужими билетами. Просто принимала. 

— А тебя? — спросил я. 

Она помолчала. Сорвала травинку, растерла между пальцами. 

— У меня нет имени. Здесь. 

— А там? В общежитии? 

— Там есть. Но оно не важно. 

— Мне важно. 

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Тем самым, каким рассматривала фарфоровую кошку с трещиной на ухе. 

— Юна, — сказала она наконец. — Но это не совсем моё имя. Это имя, которое дала мне бабушка, когда я впервые спросила ее о любви. 

— Юна, — повторил я. Вкус слова был как вода из родника. — Что оно значит? 

— «Луна». Но неправильное. Второй иероглиф не тот. 

— Значит, «луна по-другому», — сказал я. — Так даже лучше. 

Мы сидели на каменной скамье, и солнце медленно катилось за холмы. Тени удлинились, стали сиреневыми. От оливы пахло горько и сладко одновременно. Запах, который остается на пальцах, если растереть лист. 

— Здесь время идет? — спросила она. 

— Идет. Но не вперед. Вглубь. 

Она кивнула, будто поняла. День не кончался, он настаивался, как чай, становясь всё гуще и темнее. 

— Ты вернешься? — спросила она. — Сюда? 

— А ты? 

Вместо ответа я встал и отошел на несколько шагов. Обернулся. Она смотрела на меня, и в её глазах не было ни страха, ни удивления, только тихое ожидание. 

Я закрыл глаза. 

Когда открыл, я снова был птицей. Крылья раскрылись сами, поймали воздух, и я взмыл над оливой, над домом, над ней. Она подняла голову, провожая меня взглядом. 

Я сделал круг. Один. Второй. На третьем я полетел на запад, где небо уже наливалось чернилами. Её тень на гравии становилась всё длиннее. 

Я знал, что она смотрит мне вслед, пока я не растворюсь в сумерках. 

Проснулся я в общежитии. За окном всё еще моросил дождь. Манга лежала на груди, открытая на той же странице где драконы и девушка. Веточки лаванды нигде не было, но подушка пахла оливой. 

Я встал, подошел к рисунку на стене. Дерево, корни, птицы на ветвях. Всё как прежде. Кроме одного: на верхней ветке, которой я не помнил, сидела новая птица. Тёмная, с чуть растопыренными кончиками крыльев, похожими на пальцы. 

Я прикоснулся к ней. И нарисованный клюв чуть дрогнул. 

Дождь наконец стих. Над горами проклюнулся первый луч. Коморэби. 

Где-то в другом корпусе, в комнате, которую я никогда не видел, спала девушка по имени Юна. Которая знала про птиц-душ. Которая пахла оливой. Которая не спрашивала лишнего. 

Я не знал, увидимся ли мы снова во сне или наяву. Но нарисованная птица на стене чуть шевельнула крылом, и я подумал, может быть, завтра ночью Тоскана снова откроет для нас свои поля. 

А пока дождь кончился. И это уже что-то.