Ая

Дождь, который не долетает до земли

 

Первый день в колледже начался с того, что у меня в голове застряла песня, название которой я не помнила.

Такое иногда случается, когда мелодия оказывается внутри, едва просыпаешься, и не уходит до вечера. Она крутится, как заезженная пластинка, и окрашивает весь день в тона, которых на самом деле нет. Сегодняшняя была минорной и напоминала дождь. Хотя дождь лил и снаружи. Это было другое. Внешний был мокрым и липким, а внутренний прозрачным, почти стеклянным.

Я стояла под козырьком главного корпуса и смотрела, как студенты старших курсов пробегают через лужайку, прикрываясь папками. Они двигались быстро, смеялись, толкались плечами. Я подумала, что, наверное, никогда не смогу двигаться так же свободно, не замечая пространства. Мне всегда казалось, что воздух вокруг меня чуть плотнее, чем вокруг других людей.

— Ты новенькая? — спросил кто-то справа.

Я обернулась. Девушка в желтом дождевике и с бейджиком волонтера. От нее пахло мокрой травой и чем-то цитрусовым.

— Да.

— Ищешь корпус литературы?

— Нет. Ищу бассейн.

Девушка моргнула. Потом дежурно улыбнулась. Вежливо, но с легким недоумением.

— Бассейн закрыт еще три года назад. Там нет воды.

— Я знаю, — ответила, хотя понятия не имела, зачем вообще спросила про бассейн, и откуда я, первокурсница, могла это знать. Слово просто выскочило, как та мелодия утром.

Волонтерша пожала плечами и ушла, оставив меня одну под козырьком. Я сунула руки в карманы и нащупала кассету. Пластик был холодным и гладким. Я всегда носила ее с собой, хотя в моей комнате не было даже плеера. Кассета как талисман, как чей-то недоговоренный шепот, запертый в магнитофонной ленте.

Дождь на секунду затих. Наступила та странная тишина, какая бывает только в горах, когда слышно, как капли скатываются с листьев, но сам воздух уже неподвижен. Я шагнула из-под козырька и пошла не к корпусу литературы, а в противоположную сторону, вдоль старой аллеи, где асфальт был весь в трещинах.

Пустой бассейн.

Он стоял за спортзалом, полускрытый разросшимися кустами можжевельника. Чаша была огромной, выложенной голубым кафелем, который местами пошел паутиной сколов. На дне скопились грязные листья, почти черные. Но странным было не это. Странным было то, что в тот момент, когда я заглянула внутрь, дождь, ливший весь день, вдруг перестал долетать до земли.

Он шел, я видела, как капли рассекают воздух вокруг меня, но над бассейном, в пространстве размером ровно с его чашу, дождя не было. Словно кто-то накрыл это место невидимым куполом. Я моргнула. Потом еще раз. Эффект не исчез.

Сердце забилось чуть быстрее, но паника не пришла. Вместо нее пришло спокойствие, то самое, какое бывает в детстве, когда залезаешь под одеяло с головой, и весь мир остается снаружи.

Я не знала, как долго стояла там, замерев. Секунды перестали складываться в минуты. Возможно, именно так звучала вечность, как тишина внутри пустого бассейна.

Вдруг справа хрустнула ветка. Я обернулась резче, чем хотела.

На другой стороне чаши стоял парень. Мокрые волосы, темная футболка, прилипшая к плечам. Он смотрел не на меня, а в бассейн. Ровно на то место, где дождь не достигал дна.

— Ты тоже видишь? — спросила я.

Мой голос прозвучал глухо, как сквозь вату. Незнакомец медленно перевел взгляд на меня. У него были глаза цвета чая, того, что заваривают слишком долго, и он становится почти черным на дне чашки.

— Вижу, — сказал он. — Но лучше бы не видеть.

Развернулся и ушел в сторону корпусов, не сказав больше ни слова. А я осталась смотреть, как дождь наконец пробивает невидимый купол и первые капли падают на дно пустого бассейна, рисуя на кафеле темные звезды.

Тень, которая не отражается

В общежитии пахло старым деревом и чьим-то супом. Комната досталась мне одной, соседка не приехала, и ее кровать стояла голой, с матрасом в полоску, похожим на зебру. Я задвинула ее в угол и накрыла пледом. Получился диван, на котором никто никогда не будет сидеть.

За окном снова моросил дождь. Третий день подряд. Местные говорили, что это нормально для октября в горах, но я подозревала, что дело не в климате. Казалось, сам воздух здесь был пропитан какой-то невысказанной печалью, и дождь был ее голосом.

Три дня я не ходила к бассейну. Не потому, что боялась. Скорее давала себе время привыкнуть к мысли, что увиденное было реальным. Мысль эта помещалась в голове не сразу. Она как новый ботинок сначала жала, потом притерлась.

На парах я садилась у окна и смотрела на горы. Профессор по японской литературе говорил что-то о хайку и «моно-но аварэ», то есть печальном очаровании вещей, но я слушала вполуха. Перед внутренним взором стоял парень с темными волосами. Он не представился, но в столовой я случайно услышала, как его окликнули: «Рэн, подожди». Имя ему подходило. Короткое, с привкусом дождя.

На третий вечер я все-таки пошла.

Бассейн был на месте, все такой же заброшенный. Кафель на дне потемнел от сырости, листья превратились в труху. Дождя уже не было, и потому купола над чашей я не увидела, но воздух внутри нее все равно казался другим. Более густым. Как кисель.

Я спустилась по ржавой лестнице на дно. Три метра под землей. Если поднять голову, видно было прямоугольник серого неба, расчерченный трещинами по краям.

— Здесь время идет иначе, — раздался голос сверху.

Я не вздрогнула. Будто ждала.

Рэн стоял на бортике, руки в карманы джинсов, все та же темная футболка. Интересно, у него вообще есть другая одежда? Или он, как персонаж плохо прорисованного комикса, существует только в одном наряде.

— Ты проверял?

— В прошлый вторник просидел здесь два часа. Когда вышел, на телефоне прошло четыре минуты.

Он спрыгнул вниз. Легко, беззвучно, словно кошка. Подошел к противоположной стене и сел на корточки, разглядывая что-то на кафеле.

Я молчала. Молчание с ним было не неловким. Оно напоминало молчание в библиотеке. Полное, уважительное, как третий собеседник.

— Почему ты сказал «лучше бы не видеть»? — спросила я наконец.

Рэн поднял голову. Капли недавнего дождя все еще блестели в его волосах, хотя дождь кончился час назад. Странно.

— Потому что если ты это видишь, значит, ты тоже потеряла что-то важное.

Я сунула руку в карман. Кассета была на месте. Холодный пластик, чуть шершавый на ощупь. Я не знала, что на ней записано. Знала только, что тот парень (тот, что исчез год назад, не попрощавшись), оставил ее на моем подоконнике. И что с тех пор я не могу ее выбросить.

— Я ничего не теряла. — соврала.

Рэн чуть улыбнулся уголком губ, почти незаметно. Так улыбаются люди, которые знают цену словам и не тратят их попусту.

— Здесь все так говорят. Поначалу.

Он встал и подошел ко мне. Ближе, чем требовала ситуация. От него пахло свежим, только что пролившимся дождем, хотя вокруг было сухо.

— Знаешь, что это за место? — спросил он.

— Старый бассейн.

— Это место, где вещи возвращаются. Или исчезают. Смотря что ты принесла с собой.

Я хотела спросить, что он принес. Но не успела. На дно бассейна упала первая снежинка. Потом вторая. Через минуту внутри чаши шел мелкий снег, почти прозрачный, хотя за бортиком по-прежнему висело серое октябрьское небо без единого намека на зиму.

Рэн поднял ладонь. Снежинка опустилась на кожу и не растаяла.

— Со мной всегда так, — сказал он. — Снег приходит, когда я здесь.

— Это твое? — спросила я, имея в виду снег.

— Нет, — он покачал головой. — Это я его.

Я не поняла, но почему-то не стала переспрашивать. Некоторые вещи не становятся яснее от объяснений. Они как та песня, что застряла у меня в голове в первый день. Просто есть, и все.

Снег шел еще минуту, а потом прекратился, будто кто-то выключил рубильник. На дне остался тонкий слой, похожий на сахарную пудру.

— Когда теряешь тень, — сказал он тихо, — вместо нее приходят... Другие вещи. Снег, например. Или тишина внутри голоса. Я не знаю, как объяснить.

Я переспросила:

— Тень?

— Да. Свою я оставил здесь. Давно. С тех пор снег и ходит за мной.

Он поднял ладонь. Снежинка, последняя, все еще кружилась над его пальцами.

— Приходи завтра, — сказал Рэн. — Если хочешь узнать, что ты потеряла.

— А если не хочу?

— Тогда не приходи. Но ты ведь уже здесь.

Он вылез из бассейна первым. Я еще постояла немного, разглядывая снег, который не таял на моих кроссовках. Потом тоже выбралась и пошла в общежитие.

В комнате долго сидела на кровати и крутила в руках кассету. На одной стороне была полустертая надпись черным маркером: «Для Аи. Слушать, когда перестанешь ждать».

Я не перестала.

То, что мы прячем под языком

На следующее утро я проснулась с мыслью о тенях.

За окном впервые за неделю выглянуло робкое солнце, будто извиняясь за долгое отсутствие. Лучи легли на пол общежития двумя косыми прямоугольниками, и в одном из них я заметила свою тень. Она была на месте. Обычная, привязанная к пяткам, послушная.

Я подумала, а как выглядит человек, потерявший тень? Ходит ли он боком, чтобы случайно не заметить ее отсутствия? Или, наоборот, постоянно оглядывается через плечо, как Рэн?

К бассейну я пришла раньше условленного. Просто сидела на бортике, свесив ноги в пустоту, и ела хурму. Внутри чаши все еще лежал вчерашний снег. Тонкий слой, который не растаял за ночь. Я уже перестала удивляться.

Рэн появился беззвучно. Просто в какой-то момент оказался рядом и сел, скрестив ноги. Смотрел на снег с таким выражением, будто читал книгу на незнакомом языке.

— Тень, — сказала я, дожевывая хурму, — это метафора или реально?

— А есть разница?

Я задумалась. В обычном мире да. Здесь, возможно, нет.

— Расскажи, — попросила я.

Рэн долго молчал. Я уже решила, что он не ответит, но потом он тихо и без интонаций заговорил, как читают вслух старый дневник.

— Мне было двенадцать. Мы с отцом приехали сюда. Он преподавал в этом колледже геологию. Однажды я залез в бассейн. Тогда здесь еще была вода. Но когда я нырнул, вода стала черной. Не грязной, а именно черной, как чернила. Я испугался, начал грести к поверхности, но что-то держало. Не за ногу. Хуже. Будто кто-то схватил мою тень и тянул на дно.

Он сделал паузу. Солнце на секунду ушло за облако, и бассейн погрузился в серый полумрак.

— Я выбрался. Но тень осталась там.

Я не знала, что сказать. Любые слова показались бы фальшивыми, как монеты из шоколадок. Поэтому я просто протянула ему половину хурмы. Он взял. Наши пальцы соприкоснулись. Его были холодными, мои, наверное, тоже.

— Ты поэтому приходишь сюда? Хочешь вернуть?

— Уже нет. — он откусил хурму, прожевал. — Я прихожу, потому что здесь я хотя бы знаю, где она. Там, внизу. Это лучше, чем гадать.

Мы сидели и ели хурму. Снег под нами не таял. Где-то вдалеке зазвонил колокол, значит, начиналась пара по культурологии, на которую я снова не пойду.

— А ты? — спросил Рэн. — Что ты потеряла?

Я вытащила кассету. Пластик нагрелся в кармане, стал почти теплым.

— Не знаю. Может быть, человека. Может быть, себя до него. Может быть, способность не ждать.

Рэн взял кассету. Повертел в пальцах, прочитал надпись. Хмыкнул.

— Ты слушала?

— Нет. У меня нет плеера.

— Найдем.

Это «найдем» прозвучало буднично, как «купим сою». Но внутри меня что-то дрогнуло. Струна, которая звенит в тишине, когда долго молчишь.

Плеер нашелся в комнате отдыха на третьем этаже библиотеки. Старый «Сони», с наушниками на поролоне, который начал крошиться. Им, кажется, никто не пользовался лет десять. Он лежал в ящике с надписью «Утерянные вещи», среди зонтов, перчаток и очков без дужки.

— Бери, — сказал Рэн. — Здесь все равно никто ничего не ищет.

Мы сели на подоконник в конце коридора. За окном снова моросило. Дождь вернулся, как возвращается навязчивая мысль. Я вставила кассету, надела наушники. Рэн сидел рядом, отвернувшись к окну, давая мне иллюзию одиночества.

На кассете была тишина. Секунд десять только шорох ленты и дыхание.

Потом заиграла музыка. Не песня, а просто гитара, тихая, чуть расстроенная, кто-то перебирал струны, будто пробуя мелодию и никак не решаясь начать. А потом голос. Уже незнакомый и одновременно родной:

Ая, если ты это слушаешь, значит, я уже уехал. Не ищи меня. Я не хотел ничего объяснять, потому что объяснения все портят. Но я оставил тебе кое-что. Ты поймешь, когда перестанешь ждать. А пока просто помни: некоторые люди приходят не для того, чтобы остаться. Они приходят, чтобы ты заметила дыру в небе. И поняла, что сквозь нее видно звезды.

Гитара стихла. Опять шорох. И тишина.

Я сняла наушники. Руки дрожали не от горя, а от странного облегчения. Будто я год держала в легких воздух и наконец выдохнула.

— Что там? — спросил Рэн, не оборачиваясь.

— Он говорит, что оставил мне кое-что. Но я не знаю что.

Рэн повернулся. В глазах цвета крепкого чая мелькнула мысль:

— Может, то, что ты сейчас чувствуешь, это и есть оно?

Я подумала, наверное, он прав. Есть вещи, которые нельзя подержать в руках, но которые остаются навсегда. Как снег, не тающий в пустом бассейне, как тень, живущая отдельно от человека, как голос на старой кассете, который никуда не исчез.

— Пойдем, — сказала я, вставая. — Кажется, я знаю, что делать.

— Что?

— Вернуть тебе тень.

Рэн посмотрел на меня странным взглядом. Так смотрят на человека, который сказал то, что ты боялся произнести вслух.

— Это невозможно.

— Здесь, — я обвела рукой коридор, библиотеку, колледж, горы, весь этот странный мир, — возможно все. Иначе зачем мы здесь?

Он ничего не ответил. Но когда мы вышли под дождь и направились к бассейну, я заметила: он не оглянулся через плечо.

Глубина, которая дышит

Мы вернулись к бассейну на закате.

Солнце висело низко над горами, прорезая тучи длинными оранжевыми полосами. Такими яркими, что казалось, будто небо сочится соком. Снег на дне бассейна все еще лежал, но теперь он светился в закатных лучах, розовел по краям.

Рэн встал на бортик и посмотрел вниз. Лицо у него было спокойное, но я заметила, как пальцы правой руки сжались в кулак. Так сжимают билет на самолет, когда боятся лететь, но уже решились.

— Что ты задумала? — спросил он.

Я сама не до конца знала. Но что-то во мне (может, тот самый голос с кассеты, может, тишина внутри бассейна) подсказывало: нужно спуститься вместе. Просто быть там, где все началось. Или где все может закончиться.

— Ты говорил, здесь вещи возвращаются. Или исчезают. Смотря что принести с собой.

— Да.

— Я принесу тебя. Ты принесешь меня. Может, этого хватит.

Рэн смотрел на меня долго, словно на уравнение, которое не сходилось.

— А если мы оба исчезнем?

— Тогда хотя бы не поодиночке.

Он усмехнулся. На этот раз почти по-настоящему. И первым начал спускаться по лестнице.

На дне было холоднее, чем снаружи. Не физически, а как-то иначе. Словно сам воздух здесь был старше, плотнее, пропитан чужими воспоминаниями. Я ступила на слой снега, и он тихо, деликатно захрустел под подошвами, как рисовая бумага.

— Встань в центр, — сказала я.

Рэн подчинился. Я встала напротив. Между нами было расстояние вытянутой руки.

— Что дальше?

— Не знаю. Я импровизирую.

Я закрыла глаза. Внутренняя мелодия, та самая, что застряла в голове в первый день, вернулась. Теперь я узнала ее: это была не песня, а просто перебор струн с кассеты, что играл перед словами.

Я начала напевать. Тихо, почти про себя. Мотив был простой, в три ноты, но он резонировал с чашей бассейна. Звук отражался от стен, возвращался, наслаивался сам на себя.

Рэн стоял молча. Я слышала его ровное, медленное дыхание.

А потом случилось то, чего я ждала и боялась одновременно.

Бассейн начал наполняться.

Не водой. Темнотой.

Она поднималась со дна. Густая, почти осязаемая, цвета воронова крыла. Темнота доходила до щиколоток, до колен, до пояса. Я чувствовала её кожей. Не мокрую, а скорее электрическую, чуть покалывающую, как перед грозой.

Рэн открыл глаза. В них больше не было спокойствия. В них была надежда, смешанная с ужасом.

— Она здесь, — прошептал он. — Я чувствую ее.

Темнота дошла до груди. Я не могла пошевелиться. Не потому, что что-то держало, а потому, что каждое движение казалось неправильным. Нарушающим ритуал.

— Тень, — позвала я тихо. Не знаю, к кому обращалась. К темноте. К бассейну. К тому, что прячется под словами. — Он пришел за тобой. Отпусти.

Ничего не произошло. Темнота колыхалась, густая и безмолвная.

— Отпусти, — повторила я громче. — Он больше не боится.

И тогда Рэн заговорил. Впервые за все время я услышала в его голосе дрожь:

— Я был глупым. Думал, если оставлю тебя здесь, то стану легче. Без тени идти проще, никто не тащится следом. Но я ошибся. Без тебя я не целый.

Темнота вздрогнула. По поверхности пошла рябь.

— Ты — это не прошлое, — продолжил он. — Ты это я. Я больше не хочу быть половиной.

И тогда тьма начала светлеть, будто кто-то медленно разбавлял чернила молоком. От дна отделился сгусток темнее остального и поплыл к Рэну. Не быстро, словно проверяя: точно ли ты хочешь?

Рэн протянул руку. Пальцы коснулись сгустка, и тот растекся по коже, впитался, исчез.

Тьма вокруг нас начала опадать так же беззвучно, как поднялась. Еще минута и мы снова стояли на сухом дне, усыпанном снегом, а сверху светили первые звезды.

Рэн опустил взгляд на свою руку. Потом посмотрел на меня. В его глазах чайного цвета теперь было что-то новое. Сродни тихому изумлению, как у человека, который привык жить с болью, а она вдруг ушла, и непонятно, чем занять освободившееся место.

— Получилось? — спросила я.

Вместо ответа он отошел к стене бассейна, где на кафель падал лунный свет. Встал так, чтобы луна была за спиной. И кивнул вниз.

На кафеле лежала тень. Четкая, настоящая, слегка дрожащая. Рядом с ней легла моя. Я не заметила, когда подошла ближе. Две тени соприкасались краями, как будто держались за руки.

— Спасибо, — сказал Рэн. Просто. Без пафоса. Но я услышала в этом слове все, что он не говорил.

Мы выбрались из бассейна и долго сидели на бортике, глядя, как над горами загораются колючие, яркие звезды, совсем не такие, как в городе. Где-то вдалеке играла музыка из открытого окна общежития, кто-то включил регги.

— Знаешь, — сказала я, — на кассете было еще кое-что.

— Что?

— После гитары. Почти неслышно. Будто он отодвинулся от микрофона и сказал сам себе: «Она не поймет».

— Ты поняла?

— Кажется, да.

Я посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Внутри было тихо.

Рэн промолчал. Но его тень (я видела краем глаза) чуть качнулась в мою сторону.

Ночью, уже в комнате, я достала кассету и положила на подоконник. Лунный свет упал на надпись: «Слушать, когда перестанешь ждать».

Я перестала.

С кассеты больше не звучала музыка. Но если приложить ее к уху как рапан (очень-очень близко, так, что пластик щекочет кожу), можно было услышать не гитару, не голос, а что-то другое. Может быть, шум дождя над горами. Может быть, хруст снега на дне пустого бассейна. А может просто тишину, которая больше не пугает.

За окном пошел снег. Первый в этом году. Настоящий. Не внутри бассейна, а везде, над всем кампусом. Он падал медленно, крупными хлопьями, обещая к утру укрыть горы белым. Где-то на старом корпусе, кажется, висел стеклянный колокольчик, и теперь, в полном безветрии, он вдруг зазвенел, тихо и чисто, как будто снег, падая, задевал его край.

Я подумала, что завтра мы с Рэном не пойдем к бассейну.

И этого будет достаточно.